ГАДКИЕ ГЕНИИ (на конкурс)
* * *
А хорошо жить в загородном доме, под Санкт-Петербургом. Отсюда видна линия городских новостроек. А сзади дома огромный пустырь, территорию которого папа взял в аренду. Пустырь мы с папой освоили, превратив его в развитое фермерское хозяйство: здесь вспаханы грядки.
А иногда, когда есть время, хорошо и на крыльце посидеть, любуясь закатами. Завораживает и ночное небо, с рассыпанными по нему звездами…
Ой, забыла представиться!..
Здравствуйте! Меня зовут Лиза…
* * *
В тот день мы с папой работали в домашней лаборатории. Стол, как обычно, был уставлен лабораторной посудой и приборами. Несколько реторт стояли на спиртовках. Папа, вооруженный лупой, рассматривал марки в альбоме. А я мыла лабораторную посуду, и при этом громко и весело напевала привязавшуюся мелодию.
А папа посмотрел на меня через лупу, и сказал:
— Ого, как глаза горят! Влюбилась, что ли?
— Да!
— Опять?
— Да!
— Святой Угодник тебе в помощь!
— Кто?
— Покровитель наш. Николай Угодник!
— В первый раз слышу.
— А я не говорил разве?
— Нет. Ты же в церковь не ходишь…
— А зачем? Вот он, прямо здесь — Николай Чудотворец! Хочешь любви? Пожалуйста: помолилась, заснула, и вот тебе — завтра любовь!
— Папа, не смеши!
— А я серьезно!
— Ты меня удивляешь! С чего вдруг?
— И не вдруг.
— Так, стоп! С этого места подробнее: когда, с кем, при каких обстоятельствах? Откуда узнал?
— Так в молодости и узнал, мне бабуля сказала: все дело в Николае Угоднике, в нем сила. Вот кто-то помолился Угоднику: «Хочу, — говорит, — Киевскую Русь!» И Киевская Русь стала. А потом Иван-дурак не захотел идти в дальние края и давай молиться: «Пусть дальние края сами ко мне придут!» И дальние края пришли: вот так и возникло татаро-монгольское иго, зависимость от Золотой Орды. А потом Иван еще помолился: «Ну, ладно, пусть теперь я сам в дальние края пойду!» Вот так и возникла Российская империя, а с нею и Санкт-Петербург! Потом просвещенные дворяне свечки ставили: «Народ во тьме и невежестве! Сколько ж такое терпеть?!» И Николай Угодник дал им три русских революций, не считая других мятежей, о которых кто-то молился. Гитлера тоже не просто так победили. А потом конструкторы наши Угоднику взмолились: «Пусти Россию первою в космос!» Что ж не пустить-то, если на земле не сидится?
— А как перестройка случилась?
— А так же и случилась! Помолился один: «Бизнес в России хочу!»
Из колбы, стоящей на спиртовке, вдруг поднялась разноцветная пена и, с шипением, залила огонь в спиртовке.
Папа воскликнул:
— Ну, вот, недогляделки!
И стал вновь разжигать спиртовку.
А я задумалась.
— А как же за границей люди живут, без Николая Угодника?
— Ой, молись, доченька, чтоб за границей про Угодника не узнали! А не то такое начнется! Мы об одном молимся, а они нам поперек! Они о другом молятся, а мы, своими молитвами, возражаем! Николай Угодник откликаться перестанет, и тут всему миру конец!
— А ты о чем молился?
— А я в молодости идейный был. Об этом и молился! Чтоб девушки красивые вокруг меня танцевали, а я бы смотрел. Твоя мама лучше всех кружилась, прямо в руки мне и упала, только «ах!» сказала. А потом… Марки я коллекционировал, с детства. И помолился я Николаю Угоднику, чтоб он мне подсказал Формулу, с помощью которой я бы эти марки мог выращивать, чтобы раритетов всем хватило. А утром проснулся, и меня будто осенило!..
И папа махнул в сторону оранжереи, вход в которую вел прямо из лаборатории. А там, в оранжерее, на грядках, были высажены растения. Но вместо листьев на растениях росли коллекционные марки. И марки слегка колыхались на стебельках, обдуваемые вентиляторами.
— И ты не догадался патент оформить, на Формулу?
— Патент? Зачем мне эта ерунда? Хотя… Ты права, доченька. Надо одну грядку освободить: будем выращивать патенты… Но для патентов надо Формулу изменить! Чуть-чуть…
Папа подошел к ноутбуку, задумался, а потом стал быстро вносить изменения в Формулу. Вдруг умчался в оранжерею, и стал безжалостно, стремительно вырывать с одной грядки кустики с марками, и бросать их в сторону.
— А о чем ты еще молился? — крикнула я через дверь.
— О тебе! — отвечал папа, не прекращая работы. — Оглянулся однажды: «А где же доченька моя, Лиза?» Я такой удивленный был, что Николай Угодник сам мне во сне явился: «Пора, говорит, Лизу на грядке выращивать! Вот тебе флакон, добавь в Формулу…» Просыпаюсь: флакон на столе стоит. Вон на той грядке, через девять месяцев, такой фрукт вырос!.. Называется Лиза, папина дочка…
Я засмеялась.
— А о гениях ты не молился?
— Нет!
— Почему? Ты же гений! Разве ты не хочешь, чтобы они признали тебя?
— Так некогда все!
— Ты что: с тех самых пор не молился?!
— Молился. Недавно совсем!..
— О чем?
— А чтобы смерть моя была легкая и неожиданная!
— Пап, ну, ты чего?!
Папа вышел из оранжереи, бросил взгляд на закипающую в реторте жидкость.
— Лиза, я же не о смерти молился, а о том, чтобы она была легкой и неожиданной!
— А зачем тебе это?
— А чего киснуть-то? Чик, и к богу в рай! Как с Юлием Цезарем: «И ты, Брут?» Так, надо мороженое купить…
— Чтобы в Формулу добавить?
— Не знаю. Что-то страшно мороженого хочется. А ты хочешь?
— Да!
— Ну, так я куплю!..
Папа неожиданно сорвался с места, выбежал из лаборатории. Я лишь крикнула вслед:
— Папа, ты же не любишь мороженое!..
И в это время с улицы донесся визг тормозов автомобиля, глухой удар. И я застыла, с выражением ужаса на лице. Вот так, неожиданно, я осталась одна. У водителя, сбившего папу, фамилия тоже была неожиданная — Брут. Борис Николаевич.
* * *
И вот я на кладбище.
Рабочие устанавливали в изголовье могилы стелу, с рисунком и надписью. На рисунке, сделанном в камне, изображены мои родители. Папа и мама очень веселые, улыбаются, держатся за руки. Они шаржировано уменьшены, а сзади у них крылышки то ли ангелов, то ли бабочек. Под рисунком веселая, жизнеутверждающая надпись:
«МАКАР + ЗИНА = ЛЮБОВЬ!»
Да, я все сделала так, как и завещал папа: именно с таким рисунком и с такой надписью…
А потом рабочие ушли, и я осталась одна.
— Прощай, папа! Вот ты и встретился с мамой! Мне без вас грустно будет: без вашей любви, без ваших шуток и гениальности…
* * *
А потом был суд. И суд не признал водителя виновным: папа сам нарушил правила дорожного движения — перебегал дорогу в неразрешенном месте. Я выступала в суде в качестве свидетеля, я и сообщила о последней молитве папы: не хотела, чтоб пострадал невинный. В результате суд вынес и дополнительное решение: чтобы граждане России молились внимательно, без оговорок и опечаток. И чтоб дополнительные молитвы свершали, уточняющие условия.
* * *
Вы видели?
Гении ходят по Санкт-Петербургу! Они избранные. Живут в мире идей. Их ничто не интересует, только гениальность! И не гениев они не замечают. Они ни с кем не разговаривают, молча смотрят, а потом поворачиваются и уходят…
В тот день я опаздывала на работу: встреча одна, другая. Потом в панике мчалась по улицам, и на проспекте увидела гениев!
Я обогнала их, улыбнулась, помахала им рукой. Но они никак не отреагировали на мое приветствие. Только гений Маргарет чуть улыбнулась в ответ, едва заметно.
И вот я уже на Фурштатской улице, а вот и Дворец бракосочетания. И здесь, на бульваре, маленькая толпа: невеста с женихом, окруженные приглашенными на торжество гостями. Невеста повернулась спиной к подругам и бросила букет вверх, за спину. Одна из девушек поймала букет. Восторженные крики, разливающееся по бокалам шампанское…
Я облизнулась…
* * *
А вот и фитнес-клуб. Успела! Здесь я работаю, инструктором.
Наш фитнес-клуб, это огромное помещение: одну половину зала занимает бассейн, другая половина заставлена тренажерами. По периметру зала — беговая дорожка. Кажется, что эта картинка из прекрасного будущего, которое на самом деле — прекрасное настоящее: много солнца, стекла, много улыбок. А под куполом этого помещения юноши и девушки летают на аэротренажерах — они похожи на воздушных акробатов. Среди них, на аэротренажере, порхаю и я, выписывая изящные пируэты.
Приземлившись, я отстегнула пояс аэротренажера, застегнула его ремни на девушке и шлепнула ее по попе:
— Понятно? Вперед!
Девушка с воплем ужаса взмыла под купол. А я уже застегивала ремни тренажера на другой девушке.
— Вперед!
А потом застегнула ремни третьего тренажера на юноше, шлепнула и его:
— Вперед!
Юноша, вслед за двумя девушками, взмыл вверх.
А другие юноши и девушки плавали в бассейне, занимались на тренажерах, учились стрелять в оборудованном тут же тире для стрельбы.
Ксения, инструктор по стрельбе, стояла рядом с девушкой, и наставляла ее в правилах. Девушка выстрелила в мишень, раз несколько, и не попала. Ксения опять объясняла и показывала. А потом забрала у нее пистолет и сказала:
— Смотри, как надо!
Она развернулась в сторону беговой дорожки. А по дорожке бежал юноша: увидев Ксению, он улыбнулся и помахал ей рукой. А Ксения тоже ему помахала, потом правильно прицелилась и выстрелила в него. И юноша упал, бездыханный. Тут же раздался звук сирены: из служебного помещения выбежали санитары с носилками, уложили на них бездыханного юношу, и побежали с ним обратно. Девушка с ужасом наблюдала за происходящим, и готова была упасть в обморок. Ксения привела ее в чувство, хлопнув по плечу:
— Шутка!
Ксения показала в сторону санитаров с носилками. Юноша неожиданно вскочил с носилок, помахал девушке и Ксении рукой, и продолжил бег по беговой дорожке. Санитары рассмеялись и убежали обратно в служебное помещение. Ксения улыбнулась, наблюдая за реакцией девушки, сказала:
— Не бойся! Правило охоты на людей номер два запрещает использовать боевое оружие…
* * *
Ну вот, я и дома!
Я стояла в оранжерее, смотрела на грядки. Здесь, на кустиках, по-прежнему росли коллекционные марки. А на крайней грядке, на зеленых стеблях, обдуваемые вентиляторами, колыхались почти созревшие патенты. Я сорвала с кустика один патент, понюхала его, посмотрела на проступающие на странице жилки и буквы. Что-то было не так, что-то мне не нравилось. Во-первых, мне не нравилось, что рядом не было папы, а во-вторых…
И вдруг я поняла: коллекционные марки и патенты всему человечеству не нужны, но всем нужны деньги! Ах, так!.. Я решила сделать человечество счастливым, раз и навсегда: выращивать деньги, чтобы никто в них не нуждался! Да, я мечтаю о славе и любви! И чтобы гении меня признали: я тоже гений! Жаль, что папа и мама не увидят меня во всем блеске славы! В ослепительном блеске!
Я бросила патент на пол, прошла в лабораторию.
Надо только внести изменения в Формулу, найти идеальный состав. С папой мы бы эту проблему решили быстро! А вдруг без него не получится?! И тут я вспомнила: что там папа говорил о Николае Угоднике?
В интернете я нашла изображения икон Николая Чудотворца, распечатала их на принтере. А потом развесила на стене, одну рядом с другой. И долго на них смотрела.
Так вот он какой, Николай Угодник! Интересно, где же папа ему молился: в церкви или дома? Может, он и без икон молился? А мне, по неопытности, без икон нельзя. Ой, а девушки должны быть в головных уборах, так принято! Надо надеть платок…
В гардеробной я нашла платок, примеряла его так и этак, перед зеркалом. Нет, платок явно не годился… Надо шляпку! Я перевернула весь гардероб, в поисках подходящей шляпки. Ой, вот мамина! Она мне как раз!.. Я надела шляпку, разукрашенную искусственными фруктами и цветами, посмотрелась в зеркало. Улыбнулась своему отражению — шляпка была мне как раз!
А потом вернулась в лабораторию, к развешанным на стене изображениям икон. Чтобы молиться. О чем? Ну, для начала… Чтобы количество солнечных дней увеличилось…
Я трижды перекрестилась, и стала кланяться. И вдруг, в низком поклоне, застыла. Потому что… где-то я видела: люди молятся на коленях, бьются лбом о пол, и рыдают, рыдают… Надо попробовать!
Я встала на колени и, рыдая, стала биться лбом о пол. И при этом возносила молитву:
— Ой, не могу! Николай Угодник, да что ж это такое?! Сделай так, чтобы лета побольше было! И облаков поменьше: чтобы звезды и солнце светили!..
Когда в очередной раз я стукнулась лбом о пол, у меня с головы слетела шляпка. Я схватилась за ушибленный лоб, потом подобрала шляпку, и сразу пришло решение: «Надо будет резинку пришить, чтоб не падала!» И встала, и опять рассматривала образы Николая Угодника.
— Эх, вы! А еще Николаи Угодники! Никакого эффекта! Жалко, конечно. Но ничего не поделаешь. Буду сама добиваться… солнечных дней в году!
Только я повернулась к расставленным на столе пробиркам и ретортам, как тут же оглянулась обратно: мне показалось, что Николаи Угодники посмотрели мне вслед, вдруг ожившими глазами. От неожиданности я перекрестилась, раз несколько.
А потом я прошла к лабораторному столу, к ноутбуку. Вносила изменения в Формулу, создавала новые смеси. Наконец, взяла реторту с полученным раствором, прошла в оранжерею, и там, на избранной грядке, стала поливать растения раствором из пипетки…
* * *
А на следующий день я пришла в Екатерининский садик, на Невском. Здесь у нас с Аристоклюсом было назначено свидание. Его невозможно не заметить в толпе. Его вообще невозможно не заметить. Вот же он!
Я подбежала к нему:
— Привет!
Аристоклюс разглядывал в бинокль проходящих мимо людей, и даже не оглянулся:
— А сколько сейчас времени?
— Без пяти.
— Хм… А в прошлый раз ты опоздала. На восемь минут! Вот, посмотри на того человека! Что ты о нем думаешь?
Аристоклюс протянул мне бинокль. Я взяла бинокль, всмотрелась в указанного человека.
— Я думаю, у него есть папа и мама.
— Хуже, все намного хуже!
— Два папы?! Без мамы?!
— Да. То есть… Не паясничай! — Аристоклюс отобрал у меня бинокль. — Его отец потерял работу и спился. А мать, возможно, бухгалтер, но очень плохой.
— Это он тебе сказал?
— Да у него же это на лице написано! Смотри, как он одет! А как ходит! Гиббон, неудачник, изгнанный из стада…
Да, у Аристоклюса возвышенный склад ума. Поэтому у него критический взгляд на человечество, на человеческую цивилизацию. И кое в чем он прав, конечно. Но иногда он странный, странный. Очень!
Мы вышли из Екатерининского садика и пошли по Невскому проспекту в сторону Дворцовой площади.
— Куда мы идем? В кафе? — спросила я.
Аристоклюс перевел на меня укоризненный взгляд:
— Как ты могла? Только подумать такое?! Мы идем в музей!
— А в музее мы зайдем в кафе?
— Ты что, голодная?!
— А в какой музей?
Но Аристоклюс уже рассматривал в бинокль женщину, идущую навстречу.
— Нет. Ты только посмотри на нее: у нее же все на лице написано! Недалекая, с мелочными запросами, самка! — Аристоклюс опустил бинокль, вздохнул печально: — Женщины — это коровы, они стабилизируют мир…
И тут я увидела гениев. Они сидели за столиками уличного кафе и, о чем-то задумавшись, смотрели сквозь проходящих мимо них людей.
Как только мы с Аристоклюсом прошли мимо гениев, они встали и пошли за нами. Я с недоумением оглянулась на них.
«Как они догадались? Откуда они узнали, что я на пороге величайшего открытия, которое сделает всех людей счастливыми! Как?! Ведь я же никому ничего не говорила! А, впрочем, зачем гениям говорить? Они и так все знают! Но, на всякий случай, надо было проверить…»
— Ах!..
Я сделала вид, что нечаянно подвернула ногу и аккуратно приземлилась на асфальт. Аристоклюс не заметил потери, продолжал идти вперед, глядя в бинокль. Гении тоже прошли мимо меня: выстроившись плотной группой, они шли… за Аристоклюсом! Я с недоумением смотрела им вслед. А потом вскочила, догнала Аристоклюса, схватила его под руку и, прихрамывая, пошла рядом.
«Аристоклюс?! Гений?! — я оглянулась на гениев. — Ну, конечно, только такая дура, как я, не могла распознать в нем гениальности! А вот гении сразу почуяли в нем своего. Что же они почуяли? Надо будет приглядеться, послушать внимательно, что он говорит…»
* * *
И вот мы уже в залах Эрмитажа. А гении неотступно следовали за нами и, когда мы останавливались и разглядывали картины и экспонаты, образовывали за нашими спинами полукруг.
В Египетском зале Аристоклюс ходил между саркофагами, а потом долго стоял перед мумией жреца Па-ди-иста. И вдруг сказал:
— Ну, и что Шумеры? Глиняная цивилизация! Дождь пошел, и болото превратилось в болото. А древний Египет — это фантастика! Тысячелетия тысячелетий! Без этой фантастики не сложилась бы человеческая цивилизация! — Тут он посмотрел на меня, и сказал с назиданием: — А сложилась бы цивилизация опоссумов.
А потом мы были в Греческом зале.
— Слышишь? — Аристоклюс коснулся моего плеча. — Скульптуры древней Греции рассказывают мне о философии Сократа, Платона и Аристотеля.
И вдруг, глядя невидящим взором куда-то перед собой, изрек:
— Рафаэля хочу. Рембрандта!..
— Импрессионистов хочу!
— Ну, наконец-то! Хоть одно умное слово от тебя услышал…
И в залах, где было представлено искусство импрессионистов, Аристоклюс разглядывал картины через бинокль.
— Божественно!
И в это время из группы гениев вышла гений Маргарет, подошла к Аристоклюсу, положила ладонь ему на ягодицу и пожала ее, с тайным смыслом. Я с изумлением наблюдала за происходящим. Гений Маргарет посмотрела на меня и улыбнулась. И Аристоклюс, оторвавшись от окуляров бинокля и нахмурившись, тоже на меня посмотрел.
— Не терпится тебе?
Я растерялась:
— Это не я…
— Угу… Дед Кузьма!
Аристоклюс опять приник к окулярам бинокля. А я оглянулась на Маргарет: она уже стояла среди гениев и, не мигая, улыбалась мне странной улыбкой. Никогда невозможно угадать, что сделают гении в следующий момент… Но почему Маргарет сделала именно это?!
И вот — парадная лестница Зимнего дворца. И Аристоклюс продолжал созерцать красоты в бинокль.
— Нет, отсюда невозможно уйти. Я хотел бы здесь жить и умереть!..
Неожиданно оступившись, Аристоклюс покатился по ступенькам лестницы вниз. Я побежала за ним. Аристоклюс был похож на таракана, лежащего на спине, и при этом возмущался:
— Где музейные смотрители? Почему никто не берет меня под руки, не спрашивает, как мое здоровье? Здесь жили и умирали российские императоры и императрицы! Я ушибся!
И работники музея, всполошившись, тут же подвезли к Аристоклюсу коляску, посадили его в нее, повезли к выходу. Аристоклюс опять смотрел в бинокль, управлял движением:
— Правее. Еще правее. Мальчика не заденьте. Какой славный малыш! Хотя не аристократ, нет. Интересно, что из него получится, когда он вырастет? Какой-нибудь программист, среднемыслящий потребитель? Или пополнит миллионную армию ничевоков: станет охранять чью-нибудь собственность, и будет плакать по ночам?
Работники музея вывезли Аристоклюса из дворца на набережную Невы. Увидев Петропавловскую крепость и стрелку Васильевского острова, Аристоклюс встал с коляски и, раскинув в стороны руки, торжественно продекламировал строки из стихотворения Александра Пушкина:
«Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид!..»
* * *
А в полночь я была в ванной, прихорашивалась перед зеркалом. Еще немного, еще чуть-чуть, и Аристоклюс сожмет меня в объятьях, и будет у нас любовь!..
Я открыла дверь в спальню:
— А вот и я!
В спальне звучала музыка Моцарта. Аристоклюс лежал на разобранном ложе, слушал музыку, смотрел в потолок. Услышав мой голос, перевел взгляд на меня:
— Что значит: «А вот и я!»?
— Ну… я… это я… Вот она я!
— А в благородных домах так не делается!
Интересно, как выглядит легкое сотрясение мысли в глазах? Я переспросила:
— В благородных домах?
— Да! Ты должна открыть дверь и спросить, деликатно: «Дорогой, я тебе нужна?»
Я закрыла дверь и застыла, в решении сложной задачи. И вдруг мне стало легко и весело: какой Аристоклюс забавный! Так ме-едленно, ме-едленно, не спеша, деликатно так… Хур-мур… Шур-мур… А потом как сожмет в объятьях!..
Я открыла дверь в спальню, деликатно:
— Дорогой, я тебе нужна?
В спальне по-прежнему звучала музыка Моцарта. Но теперь Аристоклюс сидел на краю ложа, в позе мыслителя. На мое появление ответил рассеянным взором:
— А? Что? Нет, дорогая. Сегодня никак. Я должен решить одну проблему, очень важную… Это что-то грандиозное!..
Я закрыла дверь, изумленная. Вот это хур-мур! Он так медленно-медленно… Нет, не дождусь… Пойду-ка я спать!
Я прошла в гостиную, легла на диван, укрылась сдернутым с него покрывалом.
Какой Аристоклюс странный… Как мужчина странный! В наше первое свидание он тоже был странный… Он мне даже показался… девственником! После «хур-мур, шур-мур» он лежал на спине, смотрел в потолок. Я нежно поцеловала его в плечико:
— Ты был великолепен.
И тут Аристоклюс как всполошился:
— Что? Мне? Кто? Я? И это — любовь?! А как же рыцарский, куртуазный роман, поэзия трубадуров, стихи о Прекрасной Даме? Боже мой, какая ложь! Тотальная ложь! Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон были рождены с помощью этой ерунды, этого пустячка?! Очуметь!..
— Милый, с помощью этого пустячка родился ты. И потом, любовь — не только это!
— Да, я родился! Но без пустячка… Тьфу на него, тьфу!
Какой смешной Аристоклюс: не хочет признать, что от пустячка родился! Недаром гении с него глаз не сводили: они, наверное, рожденных от пустячков изучают, делают выводы… Главное, никому не проговориться: никому не сказать, что папа меня на грядке вырастил… с помощью флакона… Николая Угодника…
Я уже стала засыпать, и вдруг очнулась от прикосновения к плечу. Я вздрогнула, открыла глаза, протянула руки к Аристоклюсу:
— Дорогой, я тебе нужна?
— Да, нужна! Я все понял… — Аристоклюс сел на краешек дивана, смотрел куда-то перед собой, невидящим взором. — На самом деле, человеческая цивилизация — это цивилизация человеческих растений…
* * *
Утро следующего дня было ясным и солнечным. Мы с Аристоклюсом вышли из парадной, чтобы разбежаться в разные стороны, по делам. Неожиданно с разных сторон к нам подбежали люди в черном, надели на нас длинные черные мешки, закинули на заднее сиденье черного автомобиля, захлопнули дверцы. Автомобиль тронулся с места…
Аристоклюс забился в истерике:
— Вы кто такие?! Что вам надо?! Я буду жаловаться! Я подам на вас в суд! В страсбургский суд!.. Я потребую выплаты, за увечье! За моральный ущерб! Сто тысяч! Нет, миллион! Нет, миллиард! Лиза, это кто? Это твои любовники? А почему их так много?! Товарищи любовники, имейте в виду, я на нее не претендую!..
В это время автомобиль сделал крутой поворот, и Аристоклюс опрокинулся на меня, прижал к дверце. Я застонала, от возмущения.
«Ого, какой поворот! Что значит: «Это твои любовники!» Что значит: «Не претендую!» Какой Аристоклюс странный… в экстремальных ситуациях! А, может, и правда, завести любовников? Много! А Аристоклюс будет нам по утрам кофе в постель подавать, сообщать новости, сводки боев… с интеллектуального фронта!..»
В это время автомобиль сделал крутой поворот в другую сторону, и теперь я прижала Аристоклюса к дверце. И он продолжал орать:
— Лиза, ты что?! Прекрати! Не ложись на меня сверху! Товарищи любовники, я тут ни при чем! Не виноватый я: она сама на меня легла!..
А потом автомобиль остановился, и нас долго куда-то несли. Было шумно и страшно.
Наконец, нас поставили на ноги. И вдруг сдернули мешки. Мы с Аристоклюсом моргали и щурились, привыкая к яркому солнечному свету, и увидели перед собой… гениев! Они приветливо махали нам руками.
Я оглянулась: знакомые места, фонтаны. Мы были в Петергофе! Странная у гениев привычка: обряд посвящения тех, кого они признают гениями, они проводят в Петергофе. Урррааа!.. Значит, они все-таки узнали, что я на пороге величайшего открытия, которое сделает всех людей счастливыми! Они признали во мне гения!
Но гении не обратили на меня внимание. Они подошли к Аристоклюсу, окружили его, похлопывали по плечу. А почему не ко мне?! Ведь на месте Аристоклюса должна быть я! Ну, хорошо, пусть Аристоклюс гений… Но ведь, и я гений!
Один гений дал мне фотоаппарат, и я сфотографировала Аристоклюса в окружении гениев на фоне фонтанов. А потом гении бегали по парку, среди фонтанов, за Аристоклюсом. А я бегала за ними и продолжала фотографировать. Аристоклюс был в ужасе. Спасаясь от преследующих его гениев, он прыгнул в фонтан. И вслед за ним в фонтан прыгнули и гении!..
А я продолжала фотографировать, фотографировать…
* * *
Несколько дней после этого у меня на душе было пасмурно. Я приходила в фитнес-клуб и с грустью наблюдала, как юноши и девушки занимались на тренажерах, плавали в бассейне, бегали по дорожке. И полеты на воздушных тренажерах меня уже не вдохновляли.
А однажды дверь в зал неожиданно распахнулась, и на пороге встал Аристоклюс: он смотрел на меня в упор, немигающими глазами. Во мне все вспыхнуло от радости, и я ответила ему улыбкой:
— Привет! Пришел за фотографиями?
— Нет. Пришел посмотреть, где ты работаешь!
— Вот здесь и работаю. Но это временно!..
— Нет ничего более постоянного, чем «временно»!
— Какой ты умный!
— Я не умный, я — гений!
— Ой, прости…
Аристоклюс показал на тренажер:
— Что это?
— Беговая дорожка.
— Дай-ка, попробую… — Аристоклюс встал на полотно беговой дорожки, с недоумением оглянулся. — А что ж она не бежит?
— Надо на кнопочку нажать. Ты как хочешь бежать: быстро или медленно?
— Сначала быстро. Потом еще быстрей. А потом с той скоростью, которая только и возможна для условий теории относительности.
— Такие дорожки еще не изобрели!
— А зачем тогда они вообще нужны?!
— Ну, для тех, кто ведет расчеты своей жизни в ньютоновской механике…
— Ха… Куртуазный роман!
Я нажала кнопку на пульте управления. Аристоклюс воскликнул, с ужасом:
— Что это?!
— Режим ходьбы. Держись за ручки и шагай, спокойно… Ну, как?
Аристоклюс взялся за ручки и, шагая, смотрел вниз, на полотно:
— Интересно… Неожиданно… Какая дурацкая машина! А скорость можно прибавить?
— Конечно, — я прибавила скорость.
— Ух, ты! — Аристоклюс перешел на бег, оглянулся на полуобнаженных юношей и девушек в зале. — И это хомо сапиенс? Вместо того чтобы думать, мыслить, познавать самих себя, они потеют, худеют, или наращивают мышечную массу, а потом соблазняют друг друга своими окорочками! Гамадрилы!..
— Ну, не всем же быть гениями, кто-то должен соблазнять и соблазняться! Прибавить скорость?
— Да! — Аристоклюс побежал еще быстрее. — Если вот эти окорочка когда-нибудь станут гениями, тогда я буду уже сверхгением: им никогда меня не догнать!
Я еще прибавила скорость:
— А как же я?
— И тебе не догнать! Что это?! Останови! Помогите!!!
И тут все, кто был рядом, оглянулись в нашу сторону. А я выключила беговую дорожку:
— Одно гениальное касание кнопки, и ты спасен!
Аристоклюс, запыхавшийся, растрепанный, соскочил с полотна на пол:
— Как можно находить в этом смысл, удовлетворение?! Гениальная мысль прожигает вселенную со скоростью света. А это — имитация… Это даже не имитация! Полное отсутствие мысли! Окорочка! Свинохвостые макаки! Лапундеры!
— Свинохвостые?
— Да! Одного свинохвостого лапундера даже запускали в космос, во Франции! А остальные сидели на пальмах и бросали вниз кокосы!
Я спросила, с надеждой:
— Мы сегодня пойдем в музей?
— Нет. Я пришел сказать тебе: между нами все кончено!
— Но почему?!
— А потому, что я все про тебя понял! Я гений! А ты — нет!
— Я тоже гений!
— Ха-ха-ха-ха-ха! Не смеши мои мозги! Прощай!
Аристоклюс, хлопнув дверью, вышел из зала.
А я подошла к громадному окну. Отсюда хорошо было видно, как Аристоклюс вышел из фитнес-клуба, сбежал по ступенькам и обнял поджидающую его… Маргарет! Гений Аристоклюс и гений Маргарет поцеловались, после чего Маргарет взяла Аристоклюса под руку, и они пошли прочь. Аристоклюс что-то рассказывал Маргарет, выразительно жестикулируя. Гений Маргарет оглянулась назад, в мою сторону, и улыбнулась мне, все той же странной улыбкой…
* * *
Вечером я опять работала в домашней лаборатории. И, уже ближе к полуночи, налила приготовленный раствор в лейку, прошла в оранжерею и стала поливать растущие на грядках крохотные кустики. И вдруг… кустики начали стремительный рост и вместо коллекционных марок на ветвях стали распускаться рубли, доллары, евро и еще какие-то, невиданные мною ранее деньги…
Я, в восторженном оцепенении, наблюдала за этим потрясающим, бурным процессом. Была вне себя от счастья.
— Свершилось! Я гений!
Я сорвала свежий рубль с кустика и умчалась обратно в лабораторию, чтобы изучить его под микроскопом…
* * *
Скоро в нашем фитнес-клубе появился Остап. Он купил абонемент… сразу на весь год! Произвел впечатление, и не только на меня, все девчонки на него засматривались. Глядя на Остапа, я вспомнила про олимпиады древней Греции. Он был похож на полубога, заблудившегося среди людей.
Я стояла неподалеку от него, наблюдала, как он занимается на одном из тренажеров. И скоро он решил поменять тренажер: снял с подставки штангу, неожиданно положил мне на плечи.
— Подержи!
Я выпучила от тяжести глаза и перестала дышать. Остап лег на скамью для жима лежа:
— Давай!
Я почти уронила штангу на Остапа (и, кажется, себя вместе со штангой). А ему хоть бы что! На всякий случай я отошла подальше от «полубога», лишь искоса на него посматривала. Какой-то он странный — штанги на девушек складывать. И имя у него было странное: Остап, Остап… И тут я вспомнила! У Тараса Бульбы было два сына: Остап и Андрий. Остап был хороший. А вот Андрий не имел твердых нравственных устоев. Любовь к полячке затмила все. Он отрекся от отчизны, от родителей, от товарищей. Тарас убил изменника. А Остап сражался бесстрашно, как лев. Он был куренной атаман. Но врагов было слишком много, и его взяли в плен. А потом казнили, страшной казнью. И он погиб, как герой!
* * *
Герой стоял на улице, у выхода из фитнес-клуба. Увидев меня, улыбнулся:
— А я тебя жду.
Я схватилась за сердце:
— Ой!
— Что случилось?
— Я думала, ты погиб!
— Я? Погиб? С чего вдруг?
— Нет, нет, все в порядке: я тебя с другим перепутала. Он такой же большой и сильный, как и ты! Может, даже еще больше…
— Не бойся, воробышек! — Остап обнял меня за плечо, повел рядом с собой. — В кафе пойдем?
— А в музей?