Буковски 11 января 1970 года, дающий интервью журналу Rolling Stone (Окончание)
ХЭНК. Так... Ты все допытываешься, как я начал писать? Бессмысленный вопрос. Это произошло само собой. Не ты выбираешь писанину. Это писанина выбирает тебя. Я часто оставался один дома, лежал на кровати, и ждал звука пролетающего аэроплана, и однажды решил написать рассказ. Моим кумиром был знаменитый ас Первой Мировой Манфред фон Рихтгофен, летавший на красном «фоккере» и сбивший 80 самолетов союзников. Красный барон. Вот про него-то я и сочинил свой первый рассказ. Получилось нечто вроде комикса, только без картинок. Все это было, само собой, детское барахло, но я вдруг почувствовал такое наслаждение от самого процесса письма, такой убойный кайф... будто меня от дозы виски вштырило.
МЭРИ. Это сколько вам тогда было лет?
ХЭНК. Лет пятнадцать, наверное. Не больше. Вдруг возникло ощущение свободы. Избранности. Власти. Превосходства. Контроля над ситуацией. А ведь я всегда был изгоем. После такого мне уже ничего не оставалось, как продолжать.
МЭРИ. То есть писанина сродни алкоголю?
ХЭНК. Так и есть. Я не могу прожить как без одного, так и без другого.
МЭРИ. Вы говорили, что это опасно.
ХЭНК. Вообще-то, смертельно. Я ведь пережил сотни запоев. Знаю, что там к чему. Можно сказать, один сплошной запой длился у меня 10 лет. Пока я чуть не помер.
МЭРИ. Ужас!
ХЭНК. Детка, «ужас» твое любимое слово. Но это не ужас, а просто такая жизнь. Кто-то живет с туберкулезом, как Чехов, кто-то с подагрой, кто-то, представь, без ног. Есть еще слепые люди, но и они живут. Есть люди, живущие без мозгов. Живут прекрасно! А я вот живу со своим алкоголизмом.
МЭРИ. А что значит «чуть не помер»?
ХЭНК. В ноябре 55-го я вошел в крутой штопор. Какой-то уж совсем запредельный. Очнулся в декабре. По привычке пополз блевать. А изо рта кровища как хлынет. Черная, густая кровища. Потом из жопы. Типа понос, только кровью. Так полоскало, что я с унитаза падал. Тут-то я и подумал: хана.
МЭРИ. Внутреннее кровотечение?
ХЭНК. Ага. Желудочное. Ну что делать? Вызвал скорую. Меня отвезли в окружной госпиталь. Положили в палату для нищих. В подвал. Лежал рядом со жмурами, блевал кровищей. Думал, всё. Пиздец. Кинули помирать. Видно, состояние мое было настолько швах, что явился католический священник. С оловянным распятием и библией, все как положено. Исповедовать и причащать. Я послал его. Иди на хуй, святой отец, со своим Богом! Но мой родной папа меня спас. У него, оказывается, имелся банк крови. Он, оказывается, постоянно ее сдавал. Когда медики это выяснили, они с ним связались. Он приперся, принялся орать: «Ну вот, доигрался? Я всегда говорил, что ты плохо кончишь!». Я и его на хуй послал. Говорю, иди на хуй, дай спокойно помереть. Однако помереть, слава Богу, не дали. Сразу перевели наверх, вставили иглу в вену и влили 12 пинт крови и 20 пинт глюкозы. Так я выкарабкался. Когда выписывался, док предупредил меня: «Выпьешь еще хотя бы рюмку алкоголя, сдохнешь». Я вышел на улицу, ярко светило солнце. Я ему сказал: «Солнце, вот он я». Пальмы радостно приветствовали мое возвращение. Я покандыбал по тротуару до дому. Еле-еле душа в теле. Слабость. Холодный пот. Ноги волоку, как доходяга, освобожденный из Освенцима. Смотрю, ага, — бар. Зашел. Выгреб мелочь из кармана. Говорю бармену: «Бокал пива». Он налил. Минут пять я смотрел на пену. Потом сделал несколько глотков. Ничего. Отменный вкус. С тех пор я врачам не верю.
МЭРИ. Но ведь и вправду можно умереть.
ХЭНК. А как же. Умереть всегда можно. Никогда не знаешь, когда движок накроется. Тут мне медицина, конечно, помогла. И отцовский банк крови. Если б не они, точно бы тогда загнулся. И мы, Мэри, сейчас с тобой не разговаривали бы. Пей.
МЭРИ. А что было дальше?
ХЭНК. А что могло быть дальше? Жизнь, как и прежде. Временные ненавистные работы. Пьянки. Драки. Скверные, дурные бабы. В общем, эрекции, эякуляции, эксгибиции и другие истории обыкновенного безумия. С одним исключением. Из меня вдруг поперли стихи. Как та кровища из жопы. За один вечер я мог настучать три-четыре стихотворения. Я рассылал их в маленькие андеграундные журналы. Стишки печатали. В 63-м вышла моя первая книжка. Мне тогда было уже 43 года. В 67-м начались еженедельные колонки в «Оупен Сити». Ну и пошло-поехало. Стал писать рассказы для порножурналов. Они меня кормят. Вот издатель заказал роман. Может, что-то из этой затеи и выйдет. А сейчас, Мэри, ты сидишь здесь и берешь у меня интервью. Долгий и извилистый путь. Но я не жалуюсь.
МЭРИ. Хэнк, а о чем роман, который вы сейчас пишете?
ХЭНК. Чертова работа и мои ебанутые женщины. Те, с которыми жил, которых любил, и которые любили меня. Или не любили.
МЭРИ. Еще несколько вопросов на разные темы.
ХЭНК. Давай.
МЭРИ. Как вы оцениваете современную молодежь, ее музыку, моду?
ХЭНК. Хорошо оцениваю. Вот ты, Мэри, к примеру, мне нравишься. Даже очень.
МЭРИ. При чем тут я?
ХЭНК. Ты же молодежь?
МЭРИ. Нет. Я имела в виду субкультуру. Лето любви. Движение хиппи. Студенческие бунты.
ХЭНК. Я сам субкультура. Детка, поверь. Все это уже было. Форма другая, а суть одна. Когда ты молод, и у тебя есть мозги и сердце, ты бунтуешь. Тебе хочется взорвать этот гребаный мир к чертям собачьим. Чтобы вся эта полицейщина, вся эта казенная мясорубка куда-нибудь провалилась. Чтобы сытые довольные рожи сильных мира сего умылись собственной дресней. Чтобы разъяренные негры изнасиловали их ухоженных жен. Чтобы их нарядные счастливые дети смешались с толпой нищих. Словом, ты ненавидишь и ждешь революции. А потом приходит привычка. Постепенно, незаметно для себя ты превращаешься в потреблядь. Такую же банальную и тупую, как все эти миллионы граждан США, Боже, благослови Америку! Тебя попросту покупают. С потрохами. Весь протест, о котором ты сейчас говоришь, либо хобби маменькиных сынков, либо занятие для полезных идиотов. Либо — голая коммерция циничных политиканов. И я не знаю, что здесь хуже.
МЭРИ. А мода, музыка? Пишут, что за десять лет в этих сферах произошел настоящий прорыв.
ХЭНК. Если поглядеть назад, убедишься, что такие прорывы происходят каждые десять лет. А может, и чаще. Тридцатые не похожи на сороковые так же, как пятидесятые на шестидесятые. Я все эти прорывы пережил. Когда мне было 5 лет, отец купил «Форд Т», а сейчас у меня «Фольксваген-Жук». Было черно-белое кино, а теперь цветное. В сороковые в нашем районе в домах появились первые телевизоры. Мы смотрели на экраны, разинув рты, как на чудо. А сейчас никто не удивляется сотне каналов. Все смотрят, как подорванные, новости, вечерние ток-шоу и телесериалы сутки напролет. Все эти «Миссии невыполнимы». Будто так и надо. Не знаю, что такое мода, но нынешние тряпки мне нравятся. Прежде я одевался, как обсос. Смотрю, во что одеваются ребята из редакции, и стараюсь им подражать. Просто, удобно. Что до музыки... С детства слушаю по радио классику. Она меня вдохновляет. Недавно купил японский стереопроигрыватель и кучу пластинок. «Битлз» среди них нет. Мой любимый композитор — Сибелиус. Еще Бетховен, Чайковский, Шостакович. И другие. Всех перечислять нет смысла. Они — мои лучшие друзья. Однако и от «Битлз» мне никуда не деться. Поскольку они звучат вокруг. Как белый шум. И что-то до меня из этого шума все-таки доносится. Какие-то ритмы, мелодии, строчки. Это неизбежно. И это меня заводит. Я ведь художник. То есть своего рода локатор. Улавливаю сигналы. Мамас энд папас. Сонни энд Шер. Вся эта хуета. Ну, как? Круто меня понесло? Это то, что надо?
МЭРИ. Да, Хэнк, отлично! Еще вопрос.
ХЭНК. Давай.
МЭРИ. Наше общество сегодня сильно политизировано. Движение за права женщин и цветных. Движение против войны во Вьетнаме. Студенческие бунты. Как вы ко всему этому относитесь?
ХЭНК. Никак. Политика сродни желанию выебать кошку в жопу.
МЭРИ. То есть?
ХЭНК. У нас в стране вроде есть две партии, которые на самом деле одна. Партия элиты. Правящего класса. Партия глубинного государства. Она всем и заправляет. Устраивает игры в демократию. Праймериз-хуяймериз. А внизу забавляются маменькины сынки, устраивающие студенческие псевдобунты. «Дайте миру шанс» и прочая лабуда. Ебал я эту шнягу! Конечно, есть и серьезная братва вроде Малкольма Икса, но рано или поздно и им яйца подрежут. В общем, сплошное наебалово. Я в этом не участвую.
МЭРИ. А война во Вьетнаме? Разве все честные люди Америки не должны объединиться и сказать «нет» этой кровавой бойне?
ХЭНК. Пусть объединяются, я не против. Война — абсолютное зло, конечно, но штука в том, что пока существуют государства, войны будут продолжаться. Выступай против, не выступай. Всё это наивный детский сад. Твоего Джека никто не спросит, когда забреют в зондеркоманду и пошлют убивать косоглазых. А потом вернут родителям в ящике, обмотанном звездно-полосатым флагом. Слишком много интересов намешано. Битва за сырьевые придатки и людские ресурсы. За рынки сбыта. Все тут сошлось. Продажные политики. Торговцы оружием. Противостояние двух систем. Глобальная игра. Нам бесполезно рыпаться. Сиди и пей свой виски. Я люблю, когда моя бутылка у меня под рукой.
МЭРИ. Получается, вы пессимист, Хэнк.
ХЭНК. Я реалист, Мэри. Хоть и бухаю иногда, как свинья, но на мир стараюсь смотреть трезво.
МЭРИ. Вот! Наверное, всё. Это была бы неплохая точка для интервью. (Выключает магнитофон).
ХЭНК. Думаешь? Ну, тебе видней.
МЭРИ. Я уже пьяная. Пойду, пописаю.
ХЭНК. Интересно было бы поглядеть.
МЭРИ. Да? Хмм...
ХЭНК. Да я пошутил. Иди, писай, девочка. А я, пожалуй, выпью еще.
(Пауза. Буковски задумчиво потягивает виски из стакана, прислушиваясь к звукам из туалета. Мэри возвращается в гостиную).
МЭРИ. Ну, я пойду домой, Хэнк.
ХЭНК. Конечно.
МЭРИ. Спасибо за интервью.
ХЭНК. Не за что.
МЭРИ. За цветы и торт. О! Почти полбутылки выпили.
ХЭНК. Возьми с собой цветы.
МЭРИ. Да нет. Не надо. Пусть у вас комнату украшают.
ХЭНК. Тогда торт. Дома доешь. Я сладкое не люблю. Что же его, выбрасывать? Так, торт нужно упаковать в коробку. Принеси из кухни.
МЭРИ. Ага.
ХЭНК. Мэри, напишешь статью, принеси мне ее почитать. Хрен его знает, чего я тебе наплел.
МЭРИ. (Возвращается с коробкой из кухни). Вы всегда контролируете публикации?
ХЭНК. Вообще-то мне посрать на публикации. Но почему бы мне не встретиться с тобой еще раз?
МЭРИ. Я могу прислать текст по почте.
ХЭНК. Можешь, но лучше живьем. Ну, ладно. Тогда до встречи. Звони. Просто так звони. Без повода. (Провожает до двери).
МЭРИ. Позвоню.
ХЭНК. Пока!
МЭРИ. Пока.
ХЭНК. Вот, дверь захлопнулась, и стало грустно. Невыносимо! О чем я, вообще, думаю? Хэнк, ты круглый идиот! Дебил тупорылый! Вот что ты сейчас изобразил? Разве можно влюбляться в девчонку? Она же тебе в дочки годится. Тебе только шерстяных ног и копыт не хватает. И хвоста. Разница в возрасте — 27 лет. Старый ты мудак! Козел вонючий! Чего ты суетишься, из штанов выпрыгиваешь? Со стороны все это выглядит крайне потешно. И вообще, что ты себе тут вообразил? Девчонка наверняка сейчас идет по улице и хохочет в голос. Ну а что, помирать теперь? Пусть смеется. О, Господи! Ну, почему?! Почему все пришло так поздно? Интервью, статьи в модных журналах, девчонки с тугими дырками?