Все, закончились игрушки
«Мы с тобою заодно,
Только я живой, а ты из акварели…»
Безумие. Такое простое слово и такое пугающее. Оно обманывает окружающих, убеждая в том, что самое страшное – остаться «без ума». Не верьте ему. Безумие умнее любого из вас. Возможно, даже умнее самого Господа Бога.
***
Комната, в которой художник выводил на холсте линии, была практически пустой, что совершенно не свойственно таким творческим личностям. Среднего возраста, невысокий, длинноволосый (кое-где уже пробилась довольно заметная седина) и неряшливо одетый – он то подходил к холсту и быстро закрашивал определенные места, то отходил на несколько шагов и задумчиво рассматривал результат. При этом, он постоянно мял в свободной руке небольшой пластилиновый шар, цвет которого, видимо, получился при смешении нескольких разных красок.
– И не такое рисовали. Что я, с какой-то элементарщиной не справлюсь? – он нервно провел по холсту кистью и снова отошёл. – Тоже мне, в былые времена и без картин обходились! И ничего. Вокруг вообще царила пустота, темнота и бесконечность. Как будто кто-то, кроме меня, сможет это сделать!
Водянистые, будто старческие, глаза, не характерные для людей его возраста, заволокла пелена ненависти. Движения рук становились дерганее, быстрее, агрессивнее. Известная лишь ему одному идея пропитывала сознание и подчиняла без остатка. Наверное, именно так становятся одержимыми. Или нет?
– Молчишь? Не нравится, значит? Вам никогда ничего не нравится. Вы жадные. Вам нужно много и сразу. А именно я делаю вас живыми и если бы вы удосужились ценить это, вы бы никогда не знали горестей и страданий!
Он отшвырнул кисть и принялся за пластилин. Резкими движениями из одного большого шара слепил несколько разных размеров, которые умещались бы на ладони, и сел на пол.
– Недостаточно. Этого недостаточно… – пробормотал он себе под нос и вдруг, с размаху впечатав пластилиновые шарики в стену, крикнул: – К черту мягкость! – и принялся отдирать от пола старые доски. Доски поддавались плохо, будто противились воле их хозяина. Противно скрипя, они упрямо продолжали цепляться за основу. Впрочем, у них все равно не было шанса – художник полностью подчинился своей идее и, не обращая внимания на ссадины и ободранные пальцы, продолжал до тех пор, пока доски с хрустом не треснули.
***
Художник покачивался, сидя перед холстом, и неотрывно смотрел в одну точку. Глина, которую он достал из-под пола и перекидывал из ладони в ладонь, осыпалась сырыми крошками на колени.
– Мои руки создают правду, – глина прыгнула из левой руки в правую.
– Правда – многоразовая, – из правой в левую.
– Я не ошибаюсь? Я есть, правда? – левая рука зависла на полпути и глина не успела перекочевать в правую. – Я есть! Правда? Правда! Правда… – голос предательски задрожал.
Он шумно выдохнул и положил глину в карман. Подобрав отброшенную ранее кисть, взял палитру и намешал нужный оттенок. Осмотрел картину и принялся за работу. Всего за несколько минут на холсте, помимо уже нанесенных штрихов, появились ярко-голубые глаза. Следом за ними – еще одна пара, но уже изумрудного цвета.
– Видишь меня? Я же вижу, что видишь, – художник заинтересованно оглядел нарисованное на холсте. – Но видеть мало.
Он опустил взгляд на измазанные глиной ладони.
– Руки бы. Или не руки?
***
Спустя время художник добавил на холст силуэты. Нарисованные ранее голубые глаза достались темноволосому, стройному мужчине со строгими чертами лица, а изумрудные – женщине со светлыми локонами, изящными формами, прикрытыми минимумом одежды, открытым взглядом и легкой улыбкой. Со стороны пара казалась нагой, наивной… чистой?
– Вы слышите меня? – художник помахал нарисованным людям в ожидании ответа.
Неожиданно мужчина моргнул, оглядел пространство и взглянул на женщину – та, в свою очередь, не подавала никаких признаков жизни. Мужчина протянул руку и коснулся ее обнаженного плеча, но реакции не последовало.
– Здесь кто-нибудь есть? – спросил нарисованный мужчина и постучал с обратной стороны холста.
– Есть! – художник дернулся в сторону картины и судорожно стал оглядывать ее края, будто пытаясь найти потайную дверцу в потусторонний мир. – Я здесь!
Не обращая внимания на художника, мужчина вновь повернулся к своей спутнице и провел рукой по ее волосам, лицу и плечам. И женщина моргнула. Бросив на мужчину мимолетный презрительный взгляд, оглядела окружающую ее пустоту, и, наконец, спросила:
– Ну и где я?
***
– Что за…? Я здесь! Вы же слышите меня! Вы не можете не слышать! Я вам что, пустое место? Да как вы посмели? Я создал вас! Я! Только я! – художник задыхался от переполнявшего его негодования. – Подумать только! Они еще меня и не замечают! Да я! Я…!
Он резко снял свой видавший виды кардиган и швырнул на холст, приглушив тем самым голоса внутри оного. Кинувшись к стене, художник начал отрывать куски обоев от стен. Вместе с осыпающейся штукатуркой бумага летела на пол огромными кусками.
– Ничего-ничего! Места много. А если не хватит, я сделаю еще! – с этими словами он вытащил из кармана ножницы, подобрал обрывок обоев и начал резать. Инструментом он владел филигранно: на пол сыпались бумажные обрезки, остальное он заботливо складывал в стопку.
Когда игнорировать голоса в холсте стало невозможно, он положил ножницы на пол, сжал в кулаке результат своей работы и подошел к картине. Сорвал с нее кардиган, взглянул на нарисованную пару. Они увлеченно о чем-то беседовали, не замечая художника, сидя под невесть откуда взявшимся ярко-голубым полотном безоблачного неба, среди деревьев с сочными плодами и круживших в воздухе бабочек.
– Но я… ничего этого… Я этого не рисовал! – художник отшатнулся от картины, но продолжал испуганно разглядывать пейзаж, окружающий мужчину и женщину.
– Мне кажется, что здесь есть кто-то еще. Я будто слышу голос, – нарисованный мужчина положил ладони на холст и начал вглядываться в ткань, словно пытаясь найти подтверждение своим словам.
– Глупости какие, – отозвалась женщина. – Если бы здесь был кто-то, кроме нас, мы бы его давно увидели. А пока я вижу только странных летающих созданий и ползающих гадов.
– Но у меня стойкое ощущение…
Не дав мужчине договорить, нарисованная женщина надавила на холст и резким движением прорвала его прямо посередине. Отодвинув края ткани, она равнодушно оглядела комнату. Художник, все это время наблюдавший за ними со смесью испуга и заинтересованности, восхищенно смотрел на свое ожившее творение с почти детской улыбкой, которая мгновенно погасла, как только он услышал:
– Нет здесь никого.
Пробуя слова женщины на вкус, художник вытянул правую руку прямо перед собой.
– Нет здесь никого? Никого нет здесь! Никого. Здесь. Нет? – внезапно он почувствовал, как вокруг него задрожал воздух. – То есть как нет?
Линии его тела стали терять четкость.
Говорят, что удивление – краткосрочная эмоция. Однако на лице художника она застыла, позволяя рассмотреть в мельчайших деталях всю гримасу: расширенные зрачки в распахнутых глазах, приподнятые брови, округлившийся рот, морщинки на переносице и около губ.
Все это таяло, превращая художника в размытое пятно. Исчезали очертания одежды, растворялись в воздухе ослабшие конечности и, наконец, пропали испуганные старческие глаза.
На пол, там, где он только что находился, начали падать маленькие глиняные планеты и бумажные звезды.
***
– Ты слышала? Что-то упало.
– Не придумывай. Это всего лишь ветер. Хочешь яблоко?