Буковски 11 января 1970 года, дающий интервью журналу Rolling Stone

Ну, тут уж я подготовился к встрече. Чего уж тут? Выёбываться, так выёбываться. Заказал по телефону доставку: букет лилий и торт. Цветы засунул в вазу с водой. Подстриг слегка растительность на роже. Принял ванну. Напялил выпендрежную футболку с надписью «Bed-In For Peace» на пузе и новые джинсы «Ливайс». Прям как мальчишка. Метался по квартире, суетился. Опрыскал одеколоном туалет и углы комнат. До блеска намыл унитаз. Она пришла ровно в три. Я показал на лилии и торт. Вот, Мэри, это для тебя. Интервьюируемый проставляется. Она — ноль эмоций. Вот они какие, юные красотки. Видно, лет с десяти ей уже в попу дули. Ага, входи в гостиную, Мэри. Располагайся на диванчике. Тебя предупредили, что без бутылки я интервью не даю?
МЭРИ. Да, я купила виски и пиво.
ХЭНК. Молодец! Виски без пива — деньги на ветер. Выкладывай.
МЭРИ. (Раскрывая сумку). Куда?
ХЭНК. Да вот, сюда, на столик. Это что за хреновина?
МЭРИ. Портативный магнитофон. 
ХЭНК. Будешь записывать?
МЭРИ. Да.
ХЭНК. Все никак не привыкну к этим штукам.
МЭРИ. Технический прогресс.
ХЭНК. Да, раньше все карандашами писали. О! А это старый добрый знакомец «Джим Бим». Ты знаешь толк в виски.
МЭРИ. Папа посоветовал.
ХЭНК. Респект папе.
МЭРИ. А пиво? (Выкладывая из сумки шестерик). «Миллер Хай Лайф».
ХЭНК. Годится. Сама что будешь?
МЭРИ. Пива немного выпью.
ХЭНК. Ну и отлично. Тебе сколько лет?
МЭРИ. А сколько дадите?
ХЭНК. Шутишь? В моем возрасте все женщины младше тридцати — девчонки.
МЭРИ. И все-таки?
ХЭНК. Двадцать?
МЭРИ. Двадцать два.
ХЭНК. Бойфренд есть?
МЭРИ. Есть.
ХЭНК. Хороший парень? 
МЭРИ. Мне нравится.
ХЭНК. Не маменькин сынок?
МЭРИ. Да вроде нет.
ХЭНК. Трахаетесь?
МЭРИ. Хмм...
ХЭНК. Повезло парнишке. Но вряд ли он это сейчас оценит.
МЭРИ. Почему?
ХЭНК. Так уж устроено природой. Он твой ровесник?
МЭРИ. Да.
ХЭНК. У него сейчас один рефлекс: в кого-нибудь присунуть. Но на душу твою ему насрать.
МЭРИ. Вы думаете? 
ХЭНК. Что я парнем не был? Ты уже закончила колледж?
МЭРИ. Нет еще. В этом году. Сейчас стажируюсь.
ХЭНК. В этом «Роллинг Стоун»?..
МЭРИ. Да, мне повезло. Это новая журналистика. Гонзо, то есть чокнутая.
ХЭНК. Что я, ебанутых не видел? Все новое уже когда-то случилось, детка. Я сам по диплому — журналист.
МЭРИ. Знаю.
ХЭНК. Откуда?
МЭРИ. В магазине «СитиЛайтс» во Фриско Ферлингетти вас представлял. А еще я читала репортаж в «Оупен Сити». 
ХЭНК. Ага. Было дело. Крутые чтения. Полный зал. Полторы тыщи народа. У нас в Эл Эй такого не бывает. У меня тогда от страха чуть волосы на мудях не поседели.
МЭРИ. Не любите поэтические чтения?
ХЭНК. Ненавижу.
МЭРИ. Зачем же выступаете?
ХЭНК. (Наливает в стаканы пиво и виски). Странный вопрос. Деньги. Да и Лоуренса не хотел обидеть. Он пригласил. Как-никак он издавал мои работы.
МЭРИ. Давно вы знаете Ферлингетти?
ХЭНК. Да уж лет пятнадцать как. Это что, уже началось интервью?
МЭРИ. Нет. Просто интересно. Вы тоже, как и он, битник?
ХЭНК. Нет, никакой я не битник. Я сам по себе. Выпьем! (Выпивает). Когда они там мутили с Керуаком и Гинзбергом, я бухал по-черному. Пробухал всю их движуху.
МЭРИ. Да, я читала у вас в заметках.
ХЭНК. Про движуху?
МЭРИ. Про бухло. Вы алкоголик?
ХЭНК. А как же. Любой поэт, если не совсем кретин, — алкаш конченый. Есть астронавты, а есть алконавты. Тоже опасная работа.
МЭРИ. Да, вы чокнутый. Не меньше, чем Хантер Томпсон.
ХЭНК. Это еще кто такой? Никаких Хантеров в моем доме!
МЭРИ. Мне вправду нравится, как вы пишете. Очень актуально. Я включу магнитофон?
ХЭНК. Давай.
МЭРИ. Вообще, раньше я иначе вас себе представляла.
ХЭНК. В смысле?
МЭРИ. Не думала, что вы так похожи на пожилого хиппи. Ну, длинные волосы, модная бородка.
ХЭНК. Лень стричься и рожу брить.
МЭРИ. Футболка с пацификом на груди.
ХЭНК. А, это? Одна знакомая подарила. Мать моего ребенка. Зовут ее Фрэнсис. Вот она действительно хиппи. Совсем ебанутая на голову. Хиппует где-то в коммуне под Атлантой.
МЭРИ. Не знала, что у вас есть дети.
ХЭНК. Есть. Девчушка. Рождена вне брака. Плачу алименты. Чудесный ребенок. В этом году ей исполнится шесть. Давно ее не видел. Скучаю.
МЭРИ. Как ее зовут?
ХЭНК. Марина-Луиза. Я зову ее Лу. 
МЭРИ. Ой, Хэнк! Вы бы видели, как судорога нежности свела ваше лицо! Это так трогательно.
ХЭНК. Люблю ее, чего уж. А я мало кого любил.
МЭРИ. (Указывает на футболку). В постели за мир? Уважаете Джона Леннона?
ХЭНК. Нет. А кто это?
МЭРИ. Вы шутите?
ХЭНК. Шучу, конечно. Я ведь публиковался в «Оупен сити». Теперь пишу для «Фри Пресс». У них этих битлзов хоть жопой ешь. На каждой странице по битлу.
МЭРИ. Поэтому и спросила про Леннона.
ХЭНК. Уважаю — неправильное слово. Это поп-культура. Ее невозможно игнорировать. Мы все в ней живем. Такая ситуация. Было бы глупо этому сопротивляться.
МЭРИ. Но любите-то вы другую музыку?
ХЭНК. Обожаю, да. Можно сказать: не могу без нее. С детства. Мой радиоприемник всегда настроен на станцию классики. Открываю баночку пива. Закуриваю и печатаю. Малер или Стравинский помогают мне гнать строку.
МЭРИ. Хэнк, первый вопрос.
ХЭНК. Первый? А что было до него?
МЭРИ. Ну, следующий.
ХЭНК. Так, для начала выпей. Это дело нельзя на сухую. Надо развязать языки. Надо, надо!
МЭРИ. А вы?
ХЭНК. И я тоже, конечно. (Выпивает).
МЭРИ. Расскажите немного о себе. Детство. Взросление. Как стали писателем?
ХЭНК. Рассказывать особо нечего. Я же не Максим Горький. Революций не делал. Родился в Германии.
МЭРИ. Вы немец?
ХЭНК. Чистокровный ариец.
МЭРИ. А фамилия вроде польская.
ХЭНК. У многих немцев польские фамилии. Как и у поляков — немецкие. Они там веками друг с другом воюют и ебутся.
МЭРИ. Спасибо за информацию. Буду знать.
ХЭНК. Эй, девчонка! Это что, ирония?
МЭРИ. Извините.
ХЭНК. Ничего. Так вот, родился в Германии, в Андернахе. Есть такой городок в земле Рейнланд-Пфальц. Мой папаша был сержантом оккупационной армии. После всей этой мировой заварухи за номером один задержался на родине предков. Заделал ребенка местной девке, то есть моей маме. Ну... Женился, как честный человек, когда она была на девятом месяце беременности. В результате всю жизнь прожил с нелюбимой бабой. Меня, ублюдка, он просто ненавидел. Представляешь, что это была за жизнь?
МЭРИ. И что это была за жизнь?
ХЭНК. Жизнь, как жизнь. Так живут миллионы людей. В 23-м мы переплыли из Европы в Америку. К родственникам отца, в Балтимор. Та еще семейка. Через год перебрались в Лос-Анджелес. Наряжали меня старомодно, как куклу. По-английски я тогда лопотал плохо. Все ребята из округи издевались надо мной. Я был для них посмешищем. Кем-то вроде идиота. Так что с самого детства я чувствовал себя клоуном и изгоем. Грустно. Давай накатим, детка.
МЭРИ. Давайте. Мне захотелось виски.
ХЭНК. Вот это уже по-взрослому. Тебе смешать? У меня есть «Пепси».
МЭРИ. Да, если можно.
ХЭНК. А чего ж нельзя. (Идет на кухню за чистым стаканом и бутылкой «Пепси-колы»). Папа мой был человек, как говорится, порядочный. То есть порядочная сволочь. Тот еще садюга. Когда мне исполнилось восемь, он придумал мне еженедельное занятие. Стричь газон на лужайке у дома. Трава должна быть идеально ровной. Чтобы ни одного лишнего стебелька. Естественно, достичь этого нельзя. Обязательно вылезет где-нибудь какая-нибудь травинка. А он выходил на лужайку с линейкой: «Ну что, Генри? Сейчас проверим, как ты на этот раз справился». Ползал на карачках и, само собой, быстро обнаруживал непорядок. Орал радостно: «Вот, вот! Нашел! Видишь? Волосок! Целый сантиметр». Я замирал от страха.
МЭРИ. Какой-то концлагерь!
ХЭНК. Да, забавного мало. (Наливает виски и смешивает с «Пепси»). Немецкий характер, ебать его в рог. 
МЭРИ. (Отпивает из стакана). И что потом?
ХЭНК. Потом он меня порол. За то, что не справился с заданием. Ремнем для правки бритвы. Уводил в ванную комнату. Я снимал штанишки. И он жарил меня по голой попе. Всегда десять-пятнадцать ударов.
МЭРИ. Ужас! 
ХЭНК. Поскольку подстричь эту блядскую траву идеально никак нельзя, папашина экзекуция повторялась из недели в неделю. Много лет подряд, и я постоянно ходил со вспухшей, горящей жопой. Сесть нельзя. А я ведь был ребенком, и не понимал, что происходит.
МЭРИ. А как же мама? Она не защищала вас? Не вступалась?
ХЭНК. Она не считала нужным вмешиваться. Только говорила: «Терпи, Генри. Так надо. Отец всегда прав, на то он и отец. Так уж устроен этот мир, сынок». А меня душили слезы унижения и обиды. Тебя родители не пороли в детстве, Мэри?
МЭРИ. Нет, что вы! Никогда! Мама только орала иногда, когда сильно нервничала. А папа, кажется, и голоса ни разу не повысил.
ХЭНК. Да, в приличных семьях это давно не принято. Пороть детей. Выпьем за это. (Выпивает). А меня вот пороли, как негра на хлопковой плантации. Приучали к боли. К тому, что жизнь — не прогулка по пляжу. Что надо терпеть. И сейчас я понимаю, что отец вбил-таки в меня это терпение. С тех пор мне ничего не страшно. Так что в каком-то смысле я ему благодарен.
МЭРИ. Да ну? После всего?..
ХЭНК. Да. Представь себе. Благодарен. Но любить, конечно, никогда не любил. Ни его, ни мать. Царствие им небесное.
МЭРИ. Они умерли?
ХЭНК. Да, пять лет назад. Сначала мама, а через восемь месяцев — отец. Недолго он походил свободным и счастливым. Сразу же привел себе подругу. И траурный костюм снять не успел. Бац, и — рак простаты. Сгорел за полгода, бедолага. Так ему и надо! Но главный урок он мне преподал. Урок упорства. Сопротивления обстоятельствам.
МЭРИ. Как это связано?
ХЭНК. Что?
МЭРИ. Порка и упорство.
ХЭНК. Ну, в какой-то момент я решил, что буду молчать. Пусть себе порет. Не издам ни звука. Он тогда так усердствовал, что чуть руку не вывихнул. Я всё выдержал. Только слезы из глаз выступили. Я молча надел штаны и вышел. С тех пор я траву не стриг, а только курил иногда. Но это была уже другая трава.
МЭРИ. Это сколько вам было лет?
ХЭНК. Лет тринадцать-четырнадцать. Примерно тогда же я впервые попробовал алкоголь.
МЭРИ. Уже? Так рано?
ХЭНК. Да. Школьный приятель позвал меня к себе домой. Мы немного поиграли в солдатики. У него имелась знатная коллекция солдатиков. У них в доме был винный погреб, и мы спустились вниз. Он открыл бутылку красного и налил полный стакан: «На». Я выпил. Этот стакан до сих пор у меня перед глазами. Что почувствовал в тот момент, словами не передать. Это было волшебное, божественное ощущение. Помню, подумал тогда еще: «Почему же мне никто не дал это раньше?». С тех пор жить стало немного легче. Пей, Мэри. Как ты, детка?
МЭРИ. Неплохо. Только голова закружилась.
ХЭНК. Голова пройдет. А боль существования — никогда. Боль — это имманентное качество жизни. Поэтому человеку иногда необходима анестезия. (Щелкает ногтем по бутылке). Без этого совсем было бы худо.
МЭРИ. А мне и так всегда хорошо.
ХЭНК. Правда? Ну, я ж говорю, повезло. Ты здоровая, юная, родители тебя любят. Вот повзрослеешь немного, тогда догонишь.
МЭРИ. Ну, когда еще это будет?
ХЭНК. Поверь, гораздо быстрей, чем ты даже рассчитываешь. (Закуривает сигарету). Ну, какой твой следующий вопрос?
МЭРИ. Когда вы начали сочинять?
ХЭНК. Подожди. До писанины мы еще дойдем. Я стал ходить к старшим ребятам и пить с ними алкоголь. На спор, кто дольше выдержит. Пили все, что горело. Пиво, вино, виски, самогон. Некоторые падали и блевали. Я был крепче других. Но однажды сильно перебрал, и пробираясь в ночи к себе в спальню, блеванул на ковер в холле. Отец услышал и проснулся. Выбежал в трусах. Врубил электричество. Мама сзади. Он увидел всё, заорал: «Ах ты, подонок! Ты знаешь, как щенков учат, когда они нагадят?». Схватил меня за шкирку и давай тыкать мордой в блевотину: «Щенков учат». Я, естественно, давай сопротивляться. Так мы с ним боролись примерно с минуту. Мама вокруг скачет, визжит: «Генри! Генри, слушай отца!». Ну и умора! Нам бы в цирке выступать. А потом я вывернулся, развернулся и как залудил ему справа. Прямо в челюсть. Отменный вышел хук. Он улетел за журнальный столик, сбил торшер. С того момента он больше никогда меня не трогал.
МЭРИ. Кошмар!
ХЭНК. Ничего особо кошмарного. Так живут миллионы. Посмотри на мою рожу.
МЭРИ. Да.
ХЭНК. Красавец?
МЭРИ. Очень интересное лицо.
ХЭНК. Ага. Все в шрамах. Рябой, как рашпиль. Уж не знаю, что это было. На нервной почве, или сугубо юношеские дела, но у меня вдруг по всему лицу и телу полезли прыщи. Акне вульгарис. Огромные такие, багровые прыщищи! Иногда размером с грецкий орех, очень болезненные. Из довольно симпатичного малыша я превратился в страшилу-мутанта. Нарывы изуродовали мое лицо, грудь и спину, руки. Будто боль, которую я в себе копил все эти годы, вдруг вырвалась наружу. В виде этой гнойной сыпи. Обезобразила кожу. Жуткие шишки вскакивали даже на черепе и гноились сквозь волосы.
МЭРИ. Жуть какая.
ХЭНК. Это было проклятие. Только-только я начал вылезать из своего детского говнища, как вдруг превратился в урода. Девочки боялись находиться со мной рядом. Учителям было неприятно. Отцу сказали, что своим внешним видом я смущаю всю школу. Мне выписали освобождение от занятий на несколько месяцев и пытались лечить. Помню, я ехал на трамвае в окружной госпиталь на другой конец города. Дети в трамвае показывали на меня пальцем. «Мама, что это с дядей?». «Дяде не повезло, дядя болен». Да уж! «Не повезло». Поглядеть на мой случай сбежался весь медперсонал больницы. Боже, как они меня только не лечили. Какие-то вонючие мази, компрессы, присыпки... Но становилось только хуже. Наконец один умник придумал сверлить мои прыщи иглой под электротоком. Пытка повторялась раз в неделю. От иглы шел дым, и в кабинете пахло жареным мясом, так что приходилось открывать окно. Кровь и гной заливали лицо, плечи, грудь...
МЭРИ. Бррр!
ХЭНК. Да, именно так. Вообрази, Мэри, каково было мне! Потом приходила медсестра и делала мне перевязку. Я был в нее влюблен, и она чувствовала это. Забинтовывала мне торс и голову. Прорезала дырки для глаз и дыхания, и когда я выходил из госпиталя на улицу, то чувствовал себя настоящим мутантом Икс. Из-за прыщей я не явился на выпускной бал. Мне было стыдно. Я стоял у школы, и глядел в яркие окна. А внутри школы веселились мои одноклассники. Симпатичные, уверенные в себе парни из богатых семей. Красавицы-девочки в легких бальных платьях. Танцевали под джазовый ансамбль. Смеялись. Им было хорошо друг с другом. У них было будущее. А я был нелепый уродливый изгой. Неслучайно, повзрослев, я решил стать профессиональным алкоголиком. Связался с женщиной, на десять лет старше, женился на ней. Ее звали Дженни.
МЭРИ. Она была хорошая?
ХЭНК. Хорошая. Я ее любил. Она покончила с собой.
МЭРИ. Ой!
ХЭНК. Да. Убила себя десятью бутылками дешевого алкоголя, выпитыми подряд: виски, водка, портвейн, текила.
МЭРИ. Почему?
ХЭНК. Так бывает. Ей незачем было жить. Дети ее бросили. Я ее бросил.
МЭРИ. Как грустно!
ХЭНК. Грустней не бывает. 
МЭРИ. А меня бросил Джек.
ХЭНК. В смысле?
МЭРИ. Да ерунда.
ХЭНК. Конечно, ерунда. Сколько еще у тебя будет этих Джеков. Ну-ну, не плачь.
МЭРИ. Да я и не плачу.
ХЭНК. Вот и не плачь. Выпей лучше виски и закуси тортом. И продолжим. Какой там у тебя следующий вопрос?
МЭРИ. Ну, почему вот так?
ХЭНК. А как ты еще хотела? Люди сплошь и рядом бросают друг друга. Изменяют. Мужья — женам, жены — мужьям.
МЭРИ. Неправда. Мои папа и мама — не такие.
ХЭНК. Ну, вот опять. Не такие. Откуда ты знаешь?
МЭРИ. Знаю.
ХЭНК. Что у них там происходило, пока ты не родилась? Ты ведь не первый ребенок в семье?
МЭРИ. Нет.
ХЭНК. А какой?
МЭРИ. Третий.
ХЭНК. Ну вот. Там, до твоего рождения такая могла быть «Анна Каренина», что любой бы Толстой зарыдал.
МЭРИ. Да?
ХЭНК. Да. (Разливает виски по стаканам). На вот лучше, выпей. И забудь про Джека.
МЭРИ. Не могу.
ХЭНК. Забудешь. Какие твои годы?
МЭРИ. Я с ним четыре года встречалась. И все было заебись.
ХЭНК. Ты пойми, Мэри. Не бывает всегда заебись. Бывает и хуёво. И вот Джек тебя этому научил. Молодец парень!
МЭРИ. Вы серьезно?
ХЭНК. А то. Он, скорее всего, об этом еще пожалеет. Привалит просить прощения. Но ты же не простишь?
МЭРИ. Не прощу!
ХЭНК. А что так? Могла бы и простить, между прочим. Если любишь.
МЭРИ. Не могу! Как представлю... Как они там... кувыркались.
ХЭНК. Понятно.
МЭРИ. Противно становится.
ХЭНК. У Толстого есть выражение: «Хотел бы обнять, да руки не поднимаются».
МЭРИ. Вы любите Толстого?
ХЭНК. Пей. Легче станет. Что значит, люблю? Уважаю как художника. Я у него многому научился.
МЭРИ. Что-то я нюни распустила. Надо работать.
ХЭНК. Давай.
МЭРИ. Ну так... все-таки. Не знаю, что спросить... Видимо, я профессионально непригодна.
ХЭНК. Да брось ты. Этакое со всяким случается. Просто ты сейчас о другом думаешь.
МЭРИ. Да.
ХЭНК. Ну, давай я тебе тогда сам что-нибудь расскажу, что в башку взбредет, а ты потом вопросы придумаешь.
МЭРИ. Давайте.