Черновик (на конкурс)

 

ЧЕРНОВИК

 

Лето, жара, полдень. Я на даче. Сижу на подоконнике, свесив ноги на улицу, и ем яблоко. Из-под забора, с соседнего участка, вылезает ёж и, вытянув острую морду, шагает к кошачьей миске с водой. Пьёт жадно, с удовольствием, шлёпает язычком по воде, брызжет себе на нос, фыркает.

Зашевелился куст смородины, выплеснул из своих тёмных глубин в раскалённый воздух крепкий аромат и свалявшегося кота. Кот лениво потянулся и тоже пристроился к миске с водой. Ежа и кота примирила жажда. Напившись, ёж подлез под забор, втянул за собой заднюю лапу с чёрными коготками. Высокая трава сомкнулась, и нет ежа, будто скрылся за кулисами.

Я ем яблоко, кот пьёт воду, ёж лежит где-то там, в траве. Жара мешает заняться делом и мне, и коту, и ежу. Мы разомлели, распарились, растворились в этой жаре. Ждём вечернюю прохладу. Ждём-ждём-ждём! Ожидание – большая часть нашей жизни. Мы пережидаем дождь, ждём зарплату, отпуск, гостей, любовь, важную встречу, повышение по службе, автобус, самолёт… Мы всегда чего-то ждём.

Ожидание – будто задник бесконечной сцены, на фоне которого каждый исполняет свою роль. Невидимый Автор извлекает нас из небытия и сводит на этой сцене. Никто заранее не знает своей роли и томится в сладостных и тревожных мечтах. Возникающие и быстро меняющиеся обстоятельства дают нам возможность импровизации.

Только к финалу, когда уже невозможно что-либо изменить беспристрастный Автор оценит игру каждого и воздаст ему по заслугам.

 

Декорации на месте. Актеры вступают

 

С утра хлестал колючий дождь, но ближе к вечеру на западе солнце выпало из-под туч и последними лучами осветило верхушки берёз. Под сероватым небом затрепетали на ветру, засветились изумрудные листочки. К ночи небо прояснилось.

В непросыхающей луже, которую и трезвому-то трудно обойти, кувыркался весьма нетрезвый человек. В очередной раз, опустившись животом вниз, он обнаружил в луже медленно покачивающиеся звёзды. Сырость и ночная прохлада пробрали человека до самого хребта, и от этого его зубы выбивали чечётку.

Он понимал, что должен срочно вылезти из этой проклятой лужи, и прокручивал в голове очередной способ сделать это. Способ был выбран и немедленно осуществлён. Человек сумел встать на четвереньки, но при этом потратил весь запас сил и тело его ослабело. Он понял, что вертикального положения ему не удержать и выползать нужно на четвереньках.

С трудом покинув лужу, по меленькой травке он дополз до своего гаража. Отпереть замок он не смог, привалился спиной к воротам и загрустил. В груди что-то болезненно сжималось, вызывая неудобное чувство то ли страха, то ли стыда. Вероятно, опять беспокоила Душа.

Был ли страдающий теперь Леонид Аристархович алкоголиком? Нет! В эту проклятую народом лужу, он упал в первый раз в жизни. Любил ли он выпить пивка с друзьями? Да! С большим удовольствием. Летом – под тополями, зимой за столом на кухне. Но! внутри у Леонида Аристарховича имелся своеобразный рычаг регулировки балансиров организма, и он работал безотказно, но сегодня рычаг подвел, и Леонид Аристархович позволил себе лишнего.

И вот теперь вялая Душа, незаметно жившая в его теле, пробудилась, начала терзать и перекручивать рассудок, неспособный трезво оценить истинную причину возникшей тревоги. Такой диссонанс был неприятен Леониду Аристарховичу. Чтобы успокоить и Душу, и рассудок он направил тревожный взор во вселенную и стал думать о Вечном. Вечным, по его мнению, были Солнце, Луна и пространство, где все это подвисло. Земля, звезды, жизнь - все это было временным, но кому-то нужным. Кому именно он догадывался, но не мог до конца поверить.

Наташечка, любимая и добрейшая супруга Леонида Аристарховича, узнав о сомнительных мыслях, попыталась ему помочь. Она уговорила его пойти с нею в новую церковь, которую недавно построили на краю оврага около Борисовского пруда. Вернее сказать, выстроили там целое подворье с часовней Александра Невского, храмом Животворящей Троицы, детской воскресной школой и чудным садиком, выделенным оградой из старого яблоневого сада.

На Центральных воротах подворья сияла и светилась в любую погоду мозаичная икона Святой Троицы. Через овраг, до Каширского шоссе, перекинули выгнутый мост, выложенный редким сортом красного гранита с резной чугунной оградой и фонарями на высоких фигурных ногах.

Так уж получилось, что Храм Животворящей Троицы супруги посетили в день его открытия в мае 2004 года. Народу собралось немного, человек тридцать, в основном жители соседних домов. Приехали почетные гости - члены попечительского совета: Людмила Путина - супруга главы государства, Клара Лучко, Олег Табаков, Виктор Сухоруков. Стояли они на видном месте недалеко от Алтаря. Были и другие знакомые лица, но их фамилий Леонид вспомнить не смог. Префекта Южного округа Бирюкова он перепутал с Губернатором Аяцковым, чем рассмешил Наталью.

Среди сбившейся в центре стайки прихожан выделялись люди в одинаковых черных костюмах, со свечами в руках. Леонид сразу смекнул, что это охрана и, чтобы проверить свою догадку, хрустнул в кармане одноразовым стаканчиком. Мужчины, стоящие впереди, одновременно повернули головы и заскользили напряженными взглядами по лицам и фигурам присутствующих, один из них остановил свой взгляд на Лёниной руке в кармане.

Чтобы снять с себя подозрение, Леня вынул руку и перекрестился, по ошибке слева направо. Мужчина успокоился и что-то шепнул такому же, стоящему рядом с незажженной свечой.

Патриарх Алексий II, который вел службу, излучал спокойствие, тихую радость. Леониду Аристарховичу, человеку часто согрешавшему, было совестно смотреть на доброе белорозовое лицо святейшего. Он запрокинул голову, увидел взлетевший над ним белый нерасписанный свод и ощутил себя внутри огромного белого яйца. На мгновение ему почудилось, что он, именно он, непременно должен расписать все это белое, чистое, высокое. Ему стало жутко от того, что он не знает, как это сделать, а главное - как можно дотянуться до такой высоты, не ставя грубых лесов и подпорок, которые могли расколоть эту тонкую белизну? Леонид тряхнул головой, поймал на себе настороженный взгляд человека в черном костюме и, чтобы не согрешить в святом месте плохими мыслями, вышел во двор.

 

 

Труппа (нем. Truppe), актерский состав

 

Наталия осталась в Храме, а Леонид Аристархович направился к любимому месту у пруда, где под покровом старых тополей, когда позволяла погода, собирались единомышленники.

Диана и Ерофеич сидели на распластанной картонной коробке и потягивали из пластиковых бутылок пивко. Рядом с ними, обняв толстый тополиный ствол, отдыхал Васятка. День радовал теплом, но на Диане было зимнее, довольно потертое пальто из коричневой свиной кожи.

- Леня, ну где ты, блин, ходишь то – недовольно пробурчал Ерофеич - мы тут Динкину обнову отмечаем.

Диана, - бледноликая дама со впалыми щеками подняла совелые глаза.

- Здравствуйте, Леонид

- Привет всем, а где обновка - то?

- Так вот она, - Диана попыталась встать, чтобы продемонстрировать обновку, и Леонид, подхватив даму под подмышки, помог ей это сделать.

Одной рукой опершись о тополь, она рванула полу пальто, при этом две пуговицы вылетели из петель как пули и запрыгали по крепко утоптанной земле.

- Васятка подарил, - сообщила она, грустным взглядом проводив пуговицы.

- Хорошее пальто, - соврал Леня, - а тебе не жарко?

- Нет, комфортно. - Диана попыталась приосаниться и выставила вперед тощую грудку.

Ерофеич подозрительно посмотрел на смеющегося Леонида.

- А ты чо такой нарядный, ты воще откуда?

- Да так, мероприятие посетил.

- Театр? - сдвинув брови, строго спросила Диана.

- Да нет, здесь был неподалеку.

- А…а - протянул Ерофеич, - а я вот, люблю по телику преставленья смотреть. А любимыя у меня знаешь какая?

- Ну? - заинтересовалась Диана.

- Послание Президентом народа.

- И он тоже посылает, - подтвердил из-под тополя Васятка.

- Вася, привет! Ты где такое пальтецо оторвал?

- В секонхенде. Я им мешки разгружал, а они сказали, - бери, чего хочешь, но только одно. Хотел себе костюм Адидас взять, а там кофта со штанами – два получается, ну и взял пальто. Я сразу подумал, - Дине подарю.

- Спасибо, Вась, - прослезившись, Диана оторвалась от тополя и попыталась приблизиться к Васятке, но не удержалась и неловко плюхнулась на землю. Дотянувшись до своей бутыли с изображением длинноволосого и бородатого мужика в поддевке, предложила глоток Леониду.

- Не, Лень, не пей из её - подтолкнул в бок Ерофеич и, легко поднявшись, зашептал в ухо.

- Смотри, как высохла, чтой-то у ней не то.

- Ну что ты, Ерофеич! Может она диету соблюдает?

- Да будет тебе насмехаться-то!

- Ладно, ладно, - примирительно улыбнулся Леонид, - пойдем, пивка еще возьмем и пожевать чего-нибудь.

- А средства у тебя имеются? - поинтересовался Ерофеич, - я-то опять на мели, моя бабка на одну бутылку оставила, зараза. И за что её люблю? Одному Господу известно.

Леонид похлопал себя по карману и утвердительно кивнул.

В магазине они направились к полкам с пивом. Настроение было светлое как этот майский день.

- Ерофеич, а жалко Динку. Одна как перст. Ни родных, ни мужа, ни детей. Никто конфетку не подарит. А ведь как жила, нам с тобой и не снилось.

- А ты чо, заместо пива предлагаешь конфетку? Так я не согласный, - протестующее объявил Ерофеич.

- Нет, я это,…давай бабе приятное сделаем.

Ерофеич заливисто захохотал, припал лбом к собственным коленям, и его рыхлое лицо сделалось бордовым.

- Не, Леня, я ничо приятного бабе сделать не могу, у моей ширманки уже ручка не крутится.

- Да ты,.. ну ты офигел, Ерофеич. Не надо, я про другое, - Леонид с досадой махнул рукой и повернул в сторону кондитерского отдела. Там он высыпал из кошелька все содержимое, насчитал двести пять рублей и порадовался, что не потратил их в церкви.

 

Когда Ерофеич поставил перед Дианой покрытый облаком взбитых сливок торт, она, наморщив лоб, мутными глазами попыталась разглядеть это произведение кулинарного искусства и после длительной паузы спросила:

- А пиво где?

- Пиво!... Ты хоть вспомни, что женщинам-то дарят? Ну, чо уставилась? Эх ты, бедолага! Во, до чего дожила, а была как Штирлиц, - попытался пошутить Ерофеич.

- Разведчик? – из-под тополя, не открывая глаз, спросил Васятка.

- Нет. Истинный партиец.

- Не партиец, а ариец, - уточнил Леонид, - и это совсем из другой жизни.

Диана неожиданно завыла тонко и протяжно, как собака в предчувствии беды.

- Ну вот, сделали бабе приятное, - с досадой сплюнул вбок Ерофеич - умолкни, людей стыдно. Ну, вот чё воешь?

Васятка заворочался под тополем. Почмокав губами чихнул, окончательно проснулся, сел, прислушиваясь наклонил набок голову и замер. Недолго просидев в таком оцепенении, Васятка, вздрогнул и заорал:

- Дин, ты чего? Пальто сперли?

- У…мол…кни…! - прорыдала Динка. - Жалеете, презираете. Думаете несчастная, никудышная. А мне вашей жалости не надо. Вы на себя посмотрите.

Диана поднялась, взяла свою бутыль и вылила недопитое пиво на торт. Запахнув покрепче пальто, спотыкаясь, она поковыляла в сторону дома.

- Ничего не понял, это откуда? - спросил Васятка, указывая на уплывающие сливочные облака и розы.

- Да это Леня выпендрился, хотел Динку уважить.

- А, ... - а чего с ним теперь делать- то? - Васятка ткнул в середину грязным пальцем, - испорчен. Он облизал палец, - вкусно.

- На, запей - передернувшись, Ерофеич протянул ему бутыль с пивом.

- Не, правда. Накройте его, я сейчас. И поднявшись, он направился следом за Дианой.

- Эх, жисть, - вздохнул Ерофеич и вынул пачку Явы, - будешь?

- Давай. - Они молча покурили.

- Лень, а чего он в ней нашел?

- Интеллигентная женщина, - объяснил Леонид, провожая взглядом проходившую мимо разрисованную девицу.

- Да уж, интеллигентная, - проворчал Ерофеич кивнув на торт.

 

 

Amor descendens – любовь, которая более дает, нежели получает

 

Диана, скрючившись, тащилась вдоль тополиной аллеи. Тонкие губы растянулись в щель, на концах которой как ведра на коромысле, повисли две дрожащие щеки. Слезы выкатывались против ее воли, неприятно щекотали худую сморщенную шею, торчащую из мехового воротника. Она пыталась и не могла осмыслить, почему обычный торт вызвал в ней, такое постыдное чувство, будто её хотели укорить, унизить.

Динка, как называл её Ерофеич, в результате жизненного опыта, имела твёрдую уверенность в том, что жалость - унизительна, слабость – презренна, а любовь - не что иное, как игра гормонов, химическая реакция организма. Она понимала, что жизнь сложилась не так, как планировалась в сознательном ее начале.

Папа - подполковник интендантской службы и мама - педагог были людьми, преданными делу Ленина и Коммунистической партии и дочь воспитывали правильно.

В школе Диана была «честью и совестью» своего класса. Когда в столовой подавали плохо вымытые вилки и ложки, она собирала их и несла заведующей столовой. То, что класс мог остаться без обеда, пока их будут перемывать, ее не беспокоило. Главное чтобы виновные были наказаны. Она никогда не носила камень за душой, а метала его, не сомневаясь в своей правоте. Одноклассники ее не любили, учителя опасались.

После окончания института Диана Зайко начала свою трудовую деятельность в московском НИИ, куда папа привел ее за руку и передал под опеку, своему товарищу по партии, который был секретарем парткома этого НИИ.

В отделе металлообработки, куда направили выпускницу МАТИ, коллектив в подавляющем большинстве был женский, но зато, двое из троих мужчин, работавших в отделе, пользовались повышенным вниманием со стороны сотрудниц института.

Первый - Сидоров Ревком Петрович - начальник отдела, ростом под два метра с копной седых волос, глядя на которые возникало сомнение, что на свете существуют парикмахерские, расчески и прочая подобная ерунда.

Его прическа, а точнее ее полное отсутствие, настолько сосредотачивала на себе внимание, что стальные глаза, выдающийся далеко вперед тяжелый подбородок и маленький курносый нос уплывали из поля зрения. Ревком Петрович не умел нормально ходить, он постоянно куда-то спешил и когда он нёсся по длинному коридору или вбегал в отдел, коллеги немедленно уступали ему необходимое пространство.

Однажды Галина Павловна, секретарша Заместителя директора по научной работе, не успела увильнуть в сторону и была вынуждена пробежать впереди Ревкома до лестничной площадки. Там он ее заметил и громким баритоном вопросил:

- Что? Вызывает?

Он все делал быстро, шумно и не всегда точно. Открыв дверь в своей перегородке, отделявшей его от сотрудников, он кричал:

- Фиглимэн, зайдите. Все недоуменно переглядывались и не двигались с места. Через минуту опять открывалась дверь и Ревком Петрович, в упор, глядя на сотрудника, напоминал:

- Фиглимэн, я вас вызывал.

- Я не Фиглимэн, а Фогельман.

- Да будет Вам! Я же пошутил. Заходите.

Когда секретарь парткома привел Диану в отдел Ревкома Петровича, тот мельком глянул на нее и с тяжелым вздохом констатировал:

- Еще одна.

Второй мужчина, который пользовался повышенным вниманием женской составляющей Головного института, а также и его филиалов, - Леонид Маркович Мигдал был единственным в отделе кандидатом технических наук.

Этот невысокий сорокалетний мужчина с короткими черными волосами, сильно поредевшими спереди, быстрыми черными глазками, смотревшими весело из-под густых бровей, был со всеми вежлив и предупредителен.

Жена его была не только очаровательной, но и мудрой женщиной. Двадцатилетний стаж совместной жизни был, безусловно, ее заслугой. После появления в семье четвертого ребенка, она поняла, что человека с таким бурным темпераментом не может удовлетворить одна женщина. Желая сохранить семью, свое здоровье, а может и жизнь, она с пониманием относилась к романам мужа, его частым командировкам, звонкам и письмам покинутых любовниц.

Она знала, что для её любвеобильного супруга не существовало немолодых, некрасивых, глупых или умных женщин. Достаточно было родиться женщиной, чтобы привлечь его внимание. При этом семья и особенно дети всегда были для него главным в жизни.

Леонид Маркович сразу взял Диану Зайко в свой сектор и включил в группу по разработке текущей темы, что давало возможность устраивать совместные командировки для испытаний и внедрения новых технологий.

Честь и совесть в Диане умолкли через неделю после встречи с Леонидом Марковичем. Мигдал ухаживал красиво: театры, концерты в лучших залах, щедрые столы в дорогих ресторанах, шикарная квартира отсутствующего приятеля на улице Кирова, вот только цветов он никогда не дарил.

В совместных командировках, когда другие сотрудники группой собирались на прогулки или экскурсии, Диане всегда нездоровилось, и она оставалась в гостинице.

Леонид Маркович уходил вместе со всеми, но быстро отставал от коллектива и возвращался к Диане. Вооруженный бурным темпераментом, многолетним опытом и неиссякаемой фантазией, стареющий ловелас с небольшим напрягшимся брюшком, казался Диане совершенством. Такие понятия как приличие, стеснительность, скромность исчезали полностью, а вместе с ними и счет времени. Однако Мигдал всегда помнил о соблюдении приличий и следил за стрелкой на часах. Когда возвращались экскурсанты, Диана сидела в одиночестве с книгой у окна.

Секретарь парткома узнал о любовной связи Дианы последним и сразу довел этот позорный факт до сведения своего давнего друга. Отец был потрясен. Он взывал к совести дочери, напоминал о разнице в возрасте, о семейном положении и, наконец, о поруганной чести семьи, комсомольской дисциплине и возможных затруднениях при вступлении в члены КПСС. Перешагнув через все кодексы, Диана любила и была счастлива.

У НИИ в Минске был филиал и туда Мигдал всегда ездил один в длительные командировки. Все, кроме Дианы, знали о его затянувшемся романе с заместителем директора филиала Беллой Курчиной.

В январе Белла сама приехала в Москву с отчетом, и Диана увидела ее, золотоволосую, в черной каракулевой шубе, залезающую на переднее сиденье волги Леонида Марковича. Этого Диана стерпеть не смогла и, подскочив к машине, за волосы выволокла Беллу, которая с ужасом смотрела на раскрасневшуюся и всклокоченную как мокрый воробей, девицу.

Вокруг моментально собралась оживленная толпа. Мигдал курил около входа в институт и не вмешивался. Диана, наконец, выпустила Беллу и подбежала к Мигдалу, надеясь услышать его объяснение, но вместо этого увидела, что он с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Оскорбленная Диана, рыдая и сморкаясь в мокрый платок, приехала на такси к жене Леонида. Рассказав ей все, она долго плакала у нее на плече.

После отъезда Беллы в Минск, отношения Дианы и Леонида не только возобновились, но обрели прелесть и аромат древних восточных культур. Диана смирилась с наличием других возлюбленных, а к жене и детям Мигдала испытывала самые нежные чувства.

Профессионал высокого класса из Дианы не получился, но ее очень интересовали общественные и партийные дела. Она понимала, что именно здесь она может преуспеть. В двадцать четыре года ее приняли в члены КПСС. Тех, кто пытался уличить Диану в аморальном поведении, бессменный секретарь парткома поставил на место - безоговорочных фактов, подтверждающих грехопадение, не было.

 

 

В стране, которая осталась в прошлом

 

В феврале 1970 года Ревком Петрович вызвал Диану в свой закуток. Кроме Ревкома за молотообразным столом сидел секретарь парткома, парторг отдела и профорг.

- Ну, вот что, Диана Михайловна, - с хмурым видом начал разговор начальник, - принимай дела у Мигдала. Мы тут решили, что у тебя получится. Если что, поможем, подскажем.

Диана с растерянной улыбкой посмотрела на секретаря парткома.

- А Мигдал? Он что, на повышение?

- А твой Мигдал на выезд! - заорал Ревком Петрович. - И скажи спасибо, что тебе строгача не влепили по всем статьям. - Он с уважением посмотрел на секретаря парткома.

- Нет, что-то вы не так поняли, я сейчас. - Диана быстро пошла к двери. - Я на минутку, извините.

- Идиотка, ты сама-то понимаешь, что несешь. На какую еще минутку! - бесновался начальник.

- Диана, вернись! - приказал секретарь парткома, но она захлопнула за собою дверь.

Леонид Маркович встретил её тревожным взглядом, наверняка знал, о чем говорили за этой дверью, а когда она выбежала из отдела, взял сигареты и неспеша направился следом.

Он нашел ее на лестничной площадке запасного хода, между первым и вторым этажами. Темнело рано, но света на лестнице не было, и ее профиль на серой дымке окна казался вырезанным из черной бумаги.

- Дина, - он подошел вплотную и взял ее за подбородок. - Прости.

Она медленно сползла на колени и, обхватив его за ноги, прижалась щекой к мятым, давно не чищеным брюкам.

- Леня, почему они тебя выпускают? Это несправедливо, ты скоро? А почему ты мне не сказал?

Мысли толкались в голове, и говорила она все не то и не так. Было очень холодно и совсем не хотелось плакать, она удивлялась, почему не хочется плакать? Откуда-то издалека голос, похожий на его, рассказывал об активистах «отказного» движения, о каком-то самиздате, встрече в Риге в прошлом году. Она не могла взять в толк, причем здесь Рига и самиздат, снизу смотрела на его прыгающий подбородок и вдруг поняла, что уже не слышит его.

- Дина, я уволен с завтрашнего дня. Дина, ты меня слышишь, - он тряс ее за плечи, пытался увидеть в ее глазах отражение хоть каких-то человеческих эмоций, но в них были только огромные застывшие зрачки, черные и страшные в своей неподвижности.

- Вот и все. Уволен с завтрашнего дня. - Мысленно подвела итог Диана.

 

Он довез ее до дома, высадил на скамейку у подъезда, хотел поцеловать в губы, но передумал и поцеловал ладони рук.

- Прощай, Дина.

Она едва пошевелила онемевшими губами. Внутри все окаменело, а каждый вдох приносил нестерпимую боль, будто сдирали кожу. Она старалась дольше удерживать дыхание, сосредоточив на этом все свои мысли.

Отец, возвращаясь с работы, сначала прошел мимо скрюченной женщины с мокрой от снега головой, но, открывая дверь, обернулся и разглядел знакомое пальто.

- Динка, - позвал он. - Ты что ли? Что с тобой, почему ты здесь? Что-то с мамой?

Она подняла голову.

- Папа, помоги. - Отец взял ее сумку и подставил согнутую руку.

Как они дошли до квартиры, что было дальше, Диана не помнила. Сознание вернулось вместе с обидой, ощущением боли и стыда. Кожа была на месте и по ней бегали мурашки, знобило. Она поплелась в ванную принять душ. Там, в ожидании горячей воды, она безотрывно смотрела на искристые фонтанчики, вдруг вспомнила, что отец всегда брился длинной опасной бритвой, и увидела на крючке ремень, о который он эту бритву заправлял. Ей стало страшно.

После горячего душа дрожь утихла и Диана, забрав телефон на длинном шнуре к себе в комнату, набрала его номер. Трубку взяла жена Леонида Марковича.

- Алло! Дина, Леня не может подойти.

- Мне на минутку, - попросила Диана.

- Я знаю, что ты хочешь ему сказать. Не держи на него зла. Он тебя щадил, поэтому и не говорил об отъезде.

- Он мерзавец и трус! Он мне всю жизнь поломал!

- Послушай меня без нервов, Дина. Конечно, он боялся, что ты устроишь ему истерику или даже руки на себя наложишь. Это же могло нам помешать с выездом. Дина, пойми нас правильно. Мы же это делаем ради детей. Мы сами еще как-то устроились в этой жизни, а детей гнобят все, у кого хоть капля власти. Ты же в курсе, что Даню в Физтех не приняли из-за пятой графы.

- Я не могу понять вас правильно, у меня нет детей. Твой Леня строго-настрого запретил мне их иметь. А поскольку он не желает меня выслушать, передай ему ты, что я его презираю и проклинаю. Все эти годы жила как во сне, наложницей в его гареме. Пропадите вы все вместе со своим отродьем! - она с силой швырнула трубку.

Дверь скрипнула, прикрывая щель.

- Кто?!.. Кто!.. Зачем! - рыдая, выкрикнула она.

- Дина, тебе телефон еще нужен? - робко спросила мать из-за двери.

- На, забери его отсюда! - она изо всех сил швырнула телефонный аппарат.

Дверь сразу распахнулась. На пороге стояла заплаканная мать, за ней раскрасневшийся отец.

- Ты что творишь? Я сейчас психкарету вызову! - отец оттолкнул мать и шагнул вперед.

- Очень хорошо, что твой сионист драпает из России со всем своим семейством. Я не понимаю, почему им создают трудности с выездом. У нас и без них народу хватает. - Отец рубанул ребром руки по столу. - А ты, дурында, на что рассчитывала? Что он ради тебя бросит своих еврейчиков и эту курицу Сару? Он из тебя шлюху сделал, ты это понимаешь?! Не наложница, а шлюха по-русски говоря!

- Миша, успокойся! - мать встала между отцом и Дианой.

- Завтра с утра позвонишь на работу, пусть там за тебя заявление напишут на отпуск. - Смягчился отец. - Упрячу тебя в санаторий недельки на две. Стыдоба…, думал ли я, что родная дочь такие фортили будет выкидывать.

 

Отец отправил Диану в подмосковный санаторий. Она плохо помнила свое пребывание в этом старом и как говорили хорошем санатории. В основном она спала, приняв таблетку снотворного, которое со слезами выпросила в аптеке. Внешне она мало изменилась, но внутри нее утвердилось чувство тягучей тоски и душевной боли, которая была гораздо сильнее любых физических страданий.

Перед отъездом из санатория Диана решила, прогуляться по территории. День был солнечный, морозный. Диана надела синие финские рейтузы, мохеровый свитер под шубу, немного подумав, она вынула из сумки пуховый платок и повязала его поверх норковой шапки-Боярки.

Дорожки были хорошо вычищены, но по белой снежной целине отдыхающие протоптали множество тропинок, Диана свернула на одну из них. Снег скрипел под ногами, и она вдруг вспомнила, как трескается под ножом спелый арбуз и даже почувствовала в морозном воздухе запах этого арбуза.

Справа от березовой аллеи кружком, под искристым налетом снега, стояли невысокие вишни. На одном деревце большая ветка росла вниз. Диана подошла ближе и увидела, что ветка была отломлена, но не погибла, а снова приросла к стволу.

- Вот глупая, растешь себе и не знаешь, что, в конце концов, в землю упрешься. - Она попыталась обломить ветку чуть ниже спящей почки. Ветка не поддавалась. Испытывая досаду, Диана начала тормошить ее из стороны в сторону.

- Эй, ты! Чучело! Оставь растение в покое. - Рядом стоял низенький коренастый мужик с метлой и здоровенной лопатой.

- Ступай себе тетенька, ступай. Нечего тут деревья обламывать. Приедут, намусорят, нахулиганничают и уедут, а ты за ними убирай.

- Ворчал мужик вслед отдыхающей.

 

На работу трудно было выйти только в первый день, дальше все вошло в свою колею. Ее стремление участвовать в общественной и партийной жизни института, а также участие Секретаря парткома в её судьбе не осталось незамеченным коллегами и вскоре Диану избрали парторгом отдела.

В коллективе, где работали люди зрелого возраста, как когда-то в школе, Диана в полной мере проявляла свою честность и принципиальность. Она клеймила позором тех, кто не участвовал в субботниках или плохо работал на них, кто ел яблоки на овощной базе в то время, когда должен был перебирать гнилой лук.

Каждую осень НИИ выезжал в подшефный совхоз на уборку картофеля с полей. Диана по поручению парткома следила за трудовой дисциплиной. Собравшиеся в кружок сотрудники моментально вытягивались в цепочку головами вниз, как только замечали её.

Вскоре Диана Зайко заняла место заместителя секретаря парткома НИИ и самое главное - стала членом выездной комиссии райкома партии, заседания которой приносили ей истинное удовольствие. Каждую среду она надевала темно-синий с английским воротником костюм из джерси и отправлялась в райком. Здесь она в полной мере могла проявить свою эрудицию и принципиальность.

Претендент на выезд за границы СССР, не читавший передовицы в газете «Правда» или, например, забывший фамилию одного из членов Политбюро ЦК КПСС, обвинялся ею в политической неграмотности, получал выговор и запрет на выезд. Остальные члены комиссии то ли были с нею согласны, то ли боялись ей возразить.

Чувство превосходства над комиссуемыми гражданами было так велико и приятно, что порой Диана ощущала себя чем-то монументально высоким и основательно крепким. Вроде бы она возвышается над столом, как Эйфелева башня над Парижем, а внизу суетятся мелкие людишки, в надежде проскочить, увидеть, узнать то, на что имеют право только избранные.

Труднее было с артистами, выезжающими на гастроли. Председатель комиссии в таких случаях просил Диану задавать только один, подготовленный им самим вопрос. Тогда её возмущенное самолюбие требовало немедленно выйти из комиссии, но жажда неограниченной власти над людьми мешала сделать такой решительный шаг.

Будучи твердо убеждена, что производственная дисциплина является одним из столпов, на которых держится государство, Диана, по своей инициативе, каждый день патрулировала продовольственный магазин рядом с НИИ.

С цепким и строгим взглядом, всем своим видом олицетворяя «народный контроль в действии» она входила в магазин и отлавливала сотрудниц института, которые в рабочее время здесь отоваривались. Вместо самоотверженного продвижения науки вперед, на новые рубежи, эти курицы бегали по разным очередям, протягивали через высокие прилавки визитные карточки покупателя, чтобы продавец завесил положенные им двести граммов сливочного масла и полкило колбасы для их ленивых самцов и детей, которых нужно накормить дома.

В эпоху повального дефицита хорошо жилось работникам торговли и людям, имевшим доступ к так называемым «кормушкам». Остальные граждане с большим трудом находили применение деньгам, которые были у них на руках и вкладах, потому что без очереди продавались: хлеб, сушки с сухарями, рыба минтай (при наличии), соль, спички, уксус и прозрачные целлофановые пакеты. Импортные пакеты с рисунком покупали с большой переплатой. Чтобы купить мебель, обувь или приличную одежду, сначала нужно было узнать, в какой магазин это привезут. Затем записаться в очередь и каждый час бегать отмечаться, а ночью дежурить по очереди. Очень часто, когда подходила эта долгожданная очередь, товара уже не было.

На предприятиях и в организациях существовала система талонов. Например: на отдел выделялось два тало