Буковски 12 января 1970 года, вспоминающий какое-то там января 1947 года

Почему?! Ну, почему всё пришло так поздно? Интервью, статьи в модных журналах, девчонки с тугими дырками?

Солнце двигалось на закат. Заниматься готовкой не хотелось. Я забрался в свой «Жук» и поехал в «Макдоналдс» на бульваре Сансет, где сожрал бигмак и пакет картошки фри с кетчупом. Запил молочным коктейлем. Со смаком отрыгнул, и почувствовал себя значительно лучше.

За столиками пиздели ребята-волосатики в цветастых рубашках. Вокруг шастали девки в коротких юбчонках, я выбрал одну, пухленькую, мысленно раздел ее и быстро изнасиловал. Все-таки фастфуд — это удобно и приятно. Девушка была как булка с котлетой, мягкая и вкусная.

Вернулся домой и полежал немного с «Фри пресс» на диване, надо же хоть иногда читать газету, в которой печатаешься. Ничего так, бойко ребята пишут. И желчи не жалеют. Перечитал свою колонку. Хуета редкостная. Спонтанная бессвязная чушь. Надо бы поменьше бухать, когда пишешь. Для разнообразия почитал «Лос-Анджелес Таймс». В Конго к власти пришли коммунисты. В Ливии, похоже, тоже. Некто капитан Каддафи провозгласил победу революции. Если дальше так пойдет, вся Африка скоро будет за Советами.

Принял душ. Намыл яйца и жопу. Почистил зубы. Вернее, то, что от них осталось. Надел свежие семейники и тишотку с портретом Троцкого (тоже бывшая сожительница подарила, она мне много такого говна навезла из своей хипповской коммуны под Атлантой), включил радиоприемник, заправил в машинку лист бумаги, вскрыл жестянку с «Будвайзером», сразу высосал полбанки и вспомнил.

Вспомнил, как таким же январским вечером, в полумгле, мы валялись с Джейн на тахте в номере дешевого отеля близ Вермонт-авеню и страдали с похмелья. Алкоголь весь допили, последние деньги кончились. Ни цента. Ох, ты, господи, боже ж мой! Так ломало, что я постоянно вскакивал с дивана и пил воду из чайника. Не мог спокойно пролежать и три минуты. Потом снова падал на тахту. Ненадолго прижимался к Джейн. И снова вскакивал.

Джейн отвернулась лицом к стене и тихо стонала. «Хэнк, малыш, ну что ты прыгаешь, как обезьяна?». «Не могу улежать, трясет всего». За окном, на фасаде дома напротив, мигала и светилась неоновая реклама «Пепси-колы», и красные и синие сполохи расцвечивали темную комнату. Как вдруг... стук в дверь.

Я, зачуханный, трясущийся, как цуцик, в одних трусах, открыл.

Это был почтальон. Мужик принес мне чек на 32 доллара. Какая-то давняя налоговая льгота, или еще что. Я не поверил своим глазам. Даже не знаю, откуда взялась такая сумма. Но это случилось, и это было чудо.

«Подожди чуток, милая, сейчас я сбегаю в лавку и куплю все, что нужно». И стал в припадке напяливать мятые облеванные брюки. Нога все никак не хотела попадать в штанину, я запутался в гаче и упал на пол, как куль с мукой. Бум! Джейн смотрела на меня с восторгом и благодарностью, как на Христа в момент Преображения. «Хэнк, не спеши. Теперь терпеть легче».

Я познакомился с Джейн в провонявшем тухлятиной баре на бульваре Санта-Моника. Мы сразу все поняли друг про друга. Рыбак — рыбака. Я бухал по-черному. Она тихо спивалась. Десять лет разницы. Мне было 26 лет. Ей — 36. Фигура у нее была что надо. Рост — примерно 6 футов. Не утратившая формы грудь подходящего размера. Крутые ляжки. Шикарная задница. Все это я прочитал мгновенно, одним инстинктом, как хищник, который видит жертву. Впрочем, Дженни жертвой не была, это я попал в ее сети. Женщина моей мечты. Миловидное опухшее лицо с явными следами алкоголизма. Сидит, такая, у стойки, вертит свой пустой стакан, и на меня косяки кидает. Я подсел к ней. Добрый вечер, детка. Прежде я тебя тут не встречал.

ДЖЕЙН. Какая я тебе детка, малыш?

ХЭНК. Для меня все женщины детки. Глубоко внутри себя все взрослые женщины маленькие девочки и хотят на ручки.

ДЖЕЙН. Вот как?

ХЭНК. Вам бы в куклы играть, а не детей нянчить.

ДЖЕЙН. А ты забавный.

ХЭНК. Чем занимаешься?

ДЖЕЙН. Пью.

ХЭНК. Хочешь добавить?

ДЖЕЙН. Глупый вопрос.

ХЭНК. Бармен, виски! Дальше мы даже не разговаривали. Все было понятно без слов. Я оплатил шесть стаканчиков. Деньги кончились. Я сказал: «У меня в конуре заныкана бутылка портвейна. Пойдешь со мной?».

Она ответила: «Идем, малыш». И мы вышли из бара. Прямо в калифорнийскую ночь. В звезды на небе, в груды пустых бутылок, в съемные меблированные комнаты, в объятия до хруста костей, в ругань с мордобоем, в случайные работы по найму, в увольнения, в еблю сутки напролет, в истерики и алкогольные психозы, в поцелуи взасос, в разлуки и скуку, в тревогу наступающего дня.

Когда я зажег в своей комнатушке свет, тараканы ожившей стеной разбежались по своим щелям, а Джейн только спросила: «И ты тут живешь?». Я кинулся срывать с бельевой веревки свои дырявые трусы. «Да, а что?».

ДЖЕЙН. Ну и бомжатник.

ХЭНК. Зато дешево.

ДЖЕЙН. У тебя нет туалета?

ХЭНК. Нет, только раковина.

ДЖЕЙН. Мне надо пописать.

ХЭНК. Нужник в конце коридора. Направо.

ДЖЕЙН. Угу.

И она вышла. Я подумал: «Ну, все. Свалит. Упустил я свою женщину. Жаль». Поссал в рукомойник. Сел в кресло и вытянул ноги. Не в первый раз со мной такое. Все приличные бабы от меня убегают. Спустя пять минут Джейн вернулась. Села на диван.

ДЖЕЙН. Ну и гадюжник тут. Его вообще когда-нибудь моют?

ХЭНК. Когда-нибудь моют, откликнулся я. «Не похоже. Ну, где твой портвейн?». Я достал из-за дивана бутылку. Выкрутил пробку. Наполнил два стакана. «Кстати, как тебя зовут, детка?». — «А тебе не все равно?». — «Нет, не все равно. Ты мне нравишься». — «Джейн. Ты тоже ничего». — «Спасибо. А я Генри». — «Очень приятно, Генри». Она звякнула стаканом об стакан и медленно выпила вино. Я выпил тоже. Неплохо! Минут 10 мы просто сидели и молчали. Не было никакого напряжения или неловкости. Наоборот, я будто знал эту женщину всю жизнь. С ней стало уютно и спокойно, как ни с одним человеком прежде. Даже убогая комната как будто преобразилась.

«Налей еще», — сказала она. Я наполнил стаканы. Она снова звякнула стеклом и снова медленно выпила. «Ты не против? Я включу радио», — спросил я. «Включай». Я нажал клавишу, и комнату наполнила пятая симфония Малера. Адажио. На лице Джейн застыла гримаса отупения. Она запьянела и как-то странно помолодела. Сделалась какой-то беззащитной и трогательной. Я сидел тихо и молчал, боясь вспугнуть ее состояние.

«Давай потанцуем», — предложила она. «Я не умею». — «Как?» — «Так. Никогда в жизни не танцевал». «Это просто. Я тебя научу». Она встала, качнулась и чуть не упала. «Ой, кажется, я совсем пьяная. Иди ко мне». Я подошел. Она взяла мою правую руку и положила себе на плечо. Стиснула левую своей правой и начала движение. Я пытался следовать за ней. Тут ее ноги подкосились, и мы чуть не завалились. Я удержал ее тело на весу. Она захохотала. Мой хуй встал так, что чуть ширинка не треснула. Мы еще немного потоптались под Малера, а я все норовил прижать к ее телу свою до боли затвердевшую сардельку, все 6 дюймов.

«Ого, — сказала она, — а ты молодец, малыш. Выпьем еще». Мы выпили, и ее повело. Голова, будто из папье-маше, болталась по плечам и, казалось, сейчас отвалится и закатится под столик. Глаза закрывались и моргали, как у сломанной куклы. Я понял, что она вот-вот отрубится. «Где ты спишь?». — «Вон, тахта в углу». — «Аа». Она с трудом поднялась и стянула платье через голову. Потом стянула чулки.

Я, очумев, пялился на ее черные кружевные трусы. Трусы были как произведение искусства. Как магический предмет. Как икона. Ничего красивее я в жизни не видел. «Расстегни лифчик, Хэнк». Дрожащими пальцами я высвободил крючок. Бюстгальтер упал на пол. Джейн, качаясь, добралась до тахты, плюхнулась на одеяло и отключилась. Мой хуй задрался вверх, обещая порвать все пуговицы на ширинке.

Я снял штаны и трусы. Джейн захрапела. Я вытянул из-под тела одеяло и накрыл ее. Потом выключил свет и осторожно прилег рядом, на самый край постели. По стенам зашуршали тараканы. Я лежал на спине, почти не дыша, с открытыми глазами, прижимаясь бедром к ягодицам Джейн, и слушал ее мелодичный храп. От нее нежно пахло какими-то духами, возможно, французскими. Стояк не унимался. У меня кружилась голова, немного подташнивало, и я будто плыл в пространство, в открытый космос, сквозь цветные магнитные волны, на этой узкой тахте, с храпящей милой женщиной под грязным одеялом. Я подумал, что не выдержу так всю ночь, что это невозможно вытерпеть, и что я самый счастливый человек на свете. И тут же заснул.

Очнулся от того, что Джейн наглаживала мне яйца. В шесть утра. Хуй стоял на двенадцать, как стойкий оловянный солдатик. «Доброе утро, малыш». — «Доброе». — «Тебе никто не говорил, что постоянная эрекция — это вредно?». Джейн пробежала пальцами по всем шести дюймам и пощекотала головку. Я застонал.

Она ловко сняла свои черные кружевные трусы и легла на спину, широко раздвинув ноги, как это у них получается? До сих пор не пойму. «Давай, малыш, я вся мокрая». Я лег на нее и легко вошел — чпок, — и тут же задергался. «Тшшшшшшшшш. Не надо так быстро, медленней». Я кончил, и минуты не прошло, но Джейн этого не заметила, а я ей не сообщил. «Вот так. Да. Качай в среднем ритме. Глубже. Аа! Уу! Аа! У тебя было много женщин до меня?» — «Немного. И только шлюхи».

Стояк и не думал сдуваться, несмотря на недавний скорострел. Джейн принялась ахать и охать, и подмахивать, сжала мне череп, словно хотела его деформировать, закинула ноги на плечи. Я потерял ощущение времени. Движение, движение, движение... Динамичный тупик. Десять минут, пятнадцать, полчаса? Ножки тахты подломились, и мы грохнулись на пол. Тут я кончил второй раз, да так, что меня еще минут пять мотало в конвульсиях. «Ну, ты даешь!», — сказала Джейн. «У меня в мозгу взорвалась петарда, да нет, целый фейерверк в честь 4 июля, — сказал я, — никогда еще со мной такого не бывало». — «Слушай, надо выбираться из этой дыры». — «Куда?» — «Ко мне. Будешь со мной жить?». — «Конечно, буду. Я ведь люблю тебя». «Ой. Не надо слов, малыш. Они ничего не стоят». — «Люблю». — «Собирайся». Она встала, умыла лицо. «Вообще-то, не мешало подмыть пизду». Я развел руками: «У меня есть тазик и кувшин». — «Ладно, не надо. Придем ко мне, примем ванну». Я надел штаны поновей, гавайскую рубашку, кинул в фанерный чемодан чистые трусы и несколько шмоток поприличней, засунул радиоприемник. Застегнул замки. «Я готов».

ДЖЕЙН. Так, надо пописать.

ХЭНК. Вот тазик.

(Она присела, по жестянке зажурчала струя. Я поссал в раковину).

ДЖЕЙН. Надеюсь, ты не должен хозяину этой трущобы?

ХЭНК. Должен.

ДЖЕЙН. Много?

ХЭНК. За два месяца.

ДЖЕЙН. Надеюсь, проскочим?

Мы вышли в пустой коридор. Казалось, меблирашка вымерла. Мы спустились по лестнице в холл. Нам повезло. Консьерж, судя по всему, ночью ухрюкался в мат и храпел на раскладушке в своем загоне.

Мы вышли на улицу, пальмы и фонари отбрасывали длинные тени. Мир был свеж и контрастен. Я был молод и силен, и даже похмелье не мучило меня. «Далеко идти?». «С полчаса, не больше». Мы двинулись на восток. Я понимал, что это лучшее утро в моей нелепой, дурацкой жизни.

Когда пришли к ней, мне только и оставалось, что охнуть. Вполне приличный доходный дом, пусть и слегка облупленный. Лифт. Третий этаж. Просторная студия с ванной комнатой и кухней. Балкон. Широкая кровать под пестрым покрывалом, шторы, два кресла, столик, диван. Да ты шикарно живешь, Джейн!

ДЖЕЙН. Смеешься? Видел бы ты, как я жила раньше.

ХЭНК. Лучше, чем сейчас?

ДЖЕЙН. Шикарно.

ХЭНК. Выпить нет?

ДЖЕЙН. Нет. Но есть заначка. Через час можно будет сходить в лавку. У тебя совсем нет денег?

ХЭНК. Совсем. Но завтра я начну искать работу.

ДЖЕЙН. Надо набрать ванну.

ХЭНК. Давай я. Ее надо помыть?

ДЖЕЙН. Сполосни. Она чистая.

ХЭНК. Ага.

ДЖЕЙН. А я сварю кофе. Есть тосты, сливочное масло и клубничный джем. Позавтракаем, потом искупаемся и еще один раз трахнемся. Окей?

ХЭНК. Отлично! А потом я сбегаю за бутылкой скотча. Даже не верится.

Точнее говоря, не верилось. Мы перебрасывались пустяками, будто муж с женой, которые живут душа в душу, и это было забавно. Такая игра. Впереди нас ждали восемь лет совместной жизни, трудной, безумной, идиотической, но той, о которой сейчас вспоминаешь только с благодарностью. Хорошо, что она, эта жизнь, все же случилась. Я и она на постели — утром и вечером, в полдень и в полночь. Представь, я как выпотрошенная утка, сказала она.

Представь, я как недозрелый банан, сказал я.

Представь, я как сгнившая изнутри дыня, сказала она.

Представь, я как сваренное всмятку яйцо, которое ты хочешь съесть, сказал я.

Я чувствую, будет гроза, сказала она.

Я слышал, начинается эпидемия, сказал я.

Мне кажется, мы забыли закрыть дверь на ключ, сказала она.

Мне кажется, сейчас сюда ворвется саблезубый тигр, сказал я.

Не забудь, мы должны заплатить за квартиру, сказала она.

Я думаю, нам нужно найти работу, сказал я.

Я думаю, работу должен найти ты, сказала она.

Представь, от работы кони дохнут, сказал я.

Мне кажется, ты меня не любишь, сказала она.

Думаю, мы должны заняться сексом, сказал я.

Думаю, мы занимаемся сексом слишком часто, сказала она.

Уверен, мы должны заниматься сексом чаще, сказал я.

Чувствую, мне нужно выпить, сказала она.

Да, бутылка виски не помешала бы, сказал я.

Нет, лучше выпить бутылку вина, сказала она.

Возможно, ты и права, сказал я.

Представь, я тебя хочу, сказала она.

Тогда мне нужно принять ванну, сказал я.

Я тоже хочу принять ванну, сказала она.

Залезем в ванну вместе, сказал я.

Мне кажется, ты не любишь меня, сказала она.

Нет, я уверен, что люблю тебя, сказал я.

Я чувствую, что твой хуй сейчас во мне, сказала она.

Да, мой хуй сейчас в тебе, сказал я.

Мне кажется, я тебя сейчас люблю, сказала она.

Я знаю, что я люблю тебя сильнее, чем ты меня, сказал я.

Мне так хорошо, что хочется кричать, сказала она.

Уверен, что я могу ебать тебя вечно, сказал я.

Кажется, ты на это способен, сказала она.

Я чувствую тебя, как себя, сказал я.

И я чувствую тебя, как себя, сказала она.

Я стал тобой, сказал я.

А я стала тобой, сказала она.

Вот уже 15 лет, как ты в могиле, сказал я.

Отзовись, Дженни, я скучаю!

Она не ответила. Тишина.