К морю (ч. 11) (плотогонские истории)

15. Тот самый Картузов

Когда беззубки и водоросли, облепившие днище, начали замедлять ход плота, Прохор решил сделать остановку и отскрести их.
— Найдём местечко с пологим бережком, встанем и за день справимся. Работа нехитрая, знай себе, всякий сор речной отдирай.
— В полдня управимся, — бодро заверил Ермолай. — Вот только причалить бы где-нибудь в городке. Там на пристанях картошкой варёной и огурчиками малосольными торгуют, вот они мне, веришь ли, третью ночь снятся. Картошечка маслицем полита, укропчиком посыпана, а огурцы махонькие, зелёненькие, так сами в рот и просятся. Цена всей радости копейка, зато удовольствия на полный рубль.
На том и порешили. Правда, первый городишко появился только к полудню, а на причале не оказалось ни одного торговца.
— Не беда, — заверил кольщик. — Поработаем всласть, а как закончим, я провиант в два счёта раздобуду.
Путешественники привязали плот к сваям пристани, разделись и залезли в воду.
— Я с правого края зайду, — скомандовал Ермолай, — а ты с другого.
Кольщик, сунул руку под бревно и немедленно распорол её до локтя острым краем приставшей там раковины. Прохор, несмотря на заверения, что рана пустяковая, перевязал Ермолая куском чистой тряпицы и выгнал на берег.
— Иди уж за своими огурцами, — рассерженно сказал он. — Как-нибудь один управлюсь.
Кольщик, вздыхая и виновато опустив плечи, побрёл в город. Пройдя сотню шагов, он заглянул в трактир, что бы справиться, где поблизости базар, да там и остался.
Спустя час Ермолай, сидя в компании мастеровых и приказчиков, взахлёб рассказывал о полной опасностей жизни на реке.
— Ты, мил человек, — перебил его сосед, — работы настоящей, поди, и в глаза не видывал. Попробуй каждый день на заре подниматься и, не разгибаясь, до темноты сапоги тачать. Изведёшься весь, на табурете сидючи, пальцы шилом исколешь, а заказчик потом ещё морду воротит, и платить отказывается. Плот же что? Лёг на него и, знай, плыви по течению, пузо на солнышке грей.
— Пузо, говоришь, грей? — горько усмехнулся Ермолай. — А вот послушай, сапожная душа, как мы с товарищем сюда добирались.
Кольщик отпил из оловянной кружки, обвёл собеседников помутневшим взглядом.
— В первый же день монахов встретили. Уж не знаю, как, может быть, с перепою, но утопили они в реке крест серебряный. Мы со всей душой, мол, не помочь чем? А они велят, скидывайте одёжу и полезайте в воду. Рожи опухшие, злые, кулачища, что твоя голова. Что делать, пришлось полдня нырять, что бы крест утерянный вернуть.
— Монахи-то, на вид все тихие, — согласился один из приказчиков, — да палец им в рот не клади.
— На второй день, — продолжал Ермолай, — чуть рассвело, навстречу катер паровой. Глядим, а на нём полным-полно мужиков голых. Смеются, песни поют и пляшут, как оглашенные. Подплыли к нам и кричат, мол, раздевайтесь донага. Они, видишь ли, так беса тешат, всех путников, мимо проплывающих, заголяться заставляют. Прохор, товарищ мой, было за багор схватился, да куда там, разве с такой оравой совладаешь? Пришлось и это стерпеть.
Ермолай, обхватил руками голову, словно ещё раз переживая случившийся позор.
— Слушайте дальше. День, другой проходит, просится на плот старичок. Возьмите, молит, самому мне идти тяжело. Как тут откажешь? Приветили дедушку, ухой накормили, в шалаш спать уложили.
— По-христиански, — закивали головами собеседники.
— Вот-вот! А, старичок, ночью все вещички наши в узел увязал и вплавь к берегу пустился. Хорошо, Прохор спит чутко. Подцепил багром ворюгу, и назад на плот втащил. Глядим на деда, глазам своим не верим! У того в воде седина с волос смылась, бородища отвязалась и стоит перед нами молодец, зубы скалит.
— Ах, бесовское отродье!
— Так-то, ребятушки. Уж на что мы с Прошенькой калачи тёртые, ан не распознали хитреца.
— Надо было вору камень на шею и в реку.
— Всех воров топить, так людей на Руси не останется, — хмыкнул Ермолай. — Отпустили его, хотя разок по спине и перетянули.
— Хлебнули вы, ребятушки, — загудели голоса.
Ермолай обвёл взглядом собеседников, с удовольствием отметив, что народ из-за соседних столов подсел поближе.
— Только это всё цветочки, ягодки дальше пошли. Причалили мы на следующий день у лесочка, что б сучьев для костерка собрать. Только на берег ступили, тут, как скопцы из леса повалят! «— Скопи их, — кричат. — Скопи!», и у каждого в руке серп отточенный. Мы на плот, а они следом. Как отбились, сам не ведаю, — в глазах Ермолая блеснули слёзы. — Если б не Прохор, не сидел бы с вами.
— Врёшь! — грохнул кружкой сапожник. — Скопцы народ мирный. Виданное ли дело им по лесам людей ловить и увечить?
— Не верите? — с болью в голосе простонал Ермолай, разматывая повязку на руке. — Так глядите, православные! Смотрите, как серпом меня достали. 
Собравшиеся охнули. 
Кольщик медленно осушил кружку и ему тотчас налили ещё. 
— Только от этих упырей спаслись, дня не прошло, в лапы к Одноглазому атаману угодили.
— Знаем такого, — зашумели слушатели. — Знаем.
— Вот тут-то Прохор и говорит, мол, устал он от злодеев обиды терпеть. Ухватил багор двумя руками и давай разбойников, как сорную траву косить. Ударит раз — троих смахнёт, ещё ударит — пятерых повалит. Бьётся, точно дьявол в него вселился. Лодки топит, головы расшибает, рёбра крушит. Сам атаман пробовал саблей Прохора достать, да куда там. Еле ноги унёс, плут одноглазый.
Народ, набившийся в трактир, одобрительно засмеялся.
— Думаете, всё? — Ермолай, покачиваясь, привстал из-за стола. — В тот же день, подбираем на берегу старуху. Бабка, давай нас благодарить, да обхаживать. Достаёт старая из корзины штоф, и предлагает, мол, выпейте благодетели за знакомство. И выпили бы!
Кольщик пошатнулся, но устоял на ногах. Торжествующе поднял вверх кружку.
— Но Прохор не прост! Он старухе в ответ предлагает первой выпить. Та ни в какую. Тогда, грозим, силком в рот вольём. Завыла старая ведьма и созналась, что в вино зелье сонное добавлено, дабы нас полонить, а затем в лесу сожрать.
— Вот так Прохор, — загудел трактир. — Хват парень.
— Я про цыганский остров уже рассказывал? — икнул кольщик. — Нет? Тогда слушайте...
***
Прохор давно уже отчистил днище плота, и собирался было идти искать Ермолая, как вдруг на берег высыпала толпа.
— Вон он! — восторженно выкрикнул кто-то. — Тот самый Картузов!
Прохор растерянно поклонился.
— Люди, — донёсся голос Ермолая. — Запомните его!