Несостоявшееся прикосновение

Когда Лида забежала под крышу, под ней уже спасался от дождя незнакомый парень, которого она, скорее по привычке, чем из интереса, окинула быстрым оценивающим взглядом. Куртка сильно велика, а в целом — ничего особенного. С утра ничего не предвещало дождя, а тут как ливанул, ещё и ветер поднялся... Она, как на зло, юбку надела, и эти дурацкие каблуки. На машине же заберёт, думала, — вот и где?!

В мобильном не было ничего нового, написала, где её забрать и стала ждать. Можно, конечно, ленту полистать, но так это надоело всё... От дождя свежестью повеяло, как-то по-детски весело вдруг стало, трепетно. Сначала не смотреть на парня пыталась: странно вот так человека разглядывать просто потому, что вы под одной крышей прячетесь. А его это ничуть не смущало, смотрел на неё, не стесняясь, улыбался о чём-то своём. Ливень становился всё сильнее. Ноги быстро затекли, долбаные шпильки! А он — боковым зрением заметила — всё поглядывает. Неловко от этих его улыбочек стало. Вот попала!

— Вам, — говорит, — может, такси вызвать? Это надолго, похоже.

А она уставилась на него — с чего бы? Сама бы вызвала, если бы надо было...

— Меня парень сейчас заберёт, — ответила, чтоб сразу понятно стало.

А он улыбается ещё шире, хоть и на ботинки свои глаза опустил. Не верит, что ли? Что, блин, смешного?! Волосы потрогала, — не очень растрепались, не успели. И голову, вроде, вчера только мыла, немного промокла, правда... Блузка, наверное, стала совсем прозрачной. Идиот какой-то. Лямочку поправила незаметно, мало ли что.

— Меня Влад зовут.

Она молчит.

— Родители сочли имя Владислав благородным, — продолжил он, не глядя в её сторону.

Ещё и невысокий, и в кедах, — вообще не в её вкусе, что непонятного? Знает она таких милых улыбчивых парней, только зубы умеют заговаривать.

— А тебя?

— А я с вами на «ты» не переходила, — отвечает, стараясь быть громче дождя. — Не вижу смысла знакомиться.

— Наверное, радуга будет, — отвечает он, смешавшись и удивлённо вскинув брови.

И будто даже отвернулся немного, смотрит вдаль. Куда там смотреть, — льёт, как из ведра, ничего не видно! Неловко становится, тихо. Что это за напряжение? — думает она. — Я его даже не знаю...

Сейчас бы сойти с этих ступеней и гордо красиво уйти, и не ждать. Ничего больше не ждать. Давно бы уже ушла, только ноги ужасно болят.

— Утихает, кажется, — говорит она негромко, как бы самой себе, чтобы, если не ответит, не чувствовать себя неловко.

Да какая, собственно, разница, что подумает о ней этот парень? Они больше никогда не увидятся. Дурацкие туфли! Сбросила один, потом другой. Стала ниже него. Холодно.

— Ты что делаешь, бетон же ледяной! — он таращится на неё, как на ненормальную.

— Ноги устали.

— Заболеешь...

— А так умру.

— Но это же... Уффф, — и куртку снимает, стелет у её ног, — садись, — говорит.

— Нет-нет-нет, вы что...

— Давай, — по тону понятно, спорить бесполезно.

Взглянув на неё, он, к счастью, быстро понял, что задирать голову ей будет неудобно и, недолго думая, сел рядом. Не так она представляла себе этот вечер, глаза некуда деть, и сказать что — не знает, будто нечего совсем. Несуразно всё это.

— Жалко вашу куртку, пыльно здесь, — говорит, чтоб хоть что-нибудь сказать. А он снова улыбается.

— Это не моя, — говорит, — друга. Он на мотоцикле в ней гонял, пока... В общем... Куртку мне отдал в тот день, счастливой её считал, а я не верил во всё это, но на свидание шёл, хотелось круто выглядеть, та девушка давно уже нравилась...

Лида отвела взгляд, стыдно перед самой собой стало, что неприятно слышать об этой девушке, что только после осмыслила его слова о друге, куртке, как он гонял, пока... Жутко стало.

— Это я как будто на могиле сижу, — выдала, не подумав. Влад, опешив, посмотрел на неё широко открытыми глазами. Думала, что-нибудь резкое ответит, а он засмеялся. И она засмеялась. Не смешно было.

— Все его вещи выкинул, кроме этой куртки, — сказал. — Он всегда к вещам привязывался, коллекционировал, что ли, три шлема, две гитары... Мать его раздавала после. А мог ведь спрыгнуть. У него реакция хорошая была, я знаю. Он там быстро понял, что обрыв, он мог спрыгнуть, я уверен... За мотоцикл держался до конца. Обожал его.

— Прости, что я... — от неловкости она прижала одну ногу к другой, как цапля.

— Всё нормально, это всего лишь вещь, — ответил Влад и поджал губы, задумавшись. Ей захотелось не отпускать его в эти мысли, призналась:

— А я не знаю, что от меня останется. Сумочки, книги...

— Нам рано об этом думать.

— Да нет, — говорит, — я часто об этом думаю.

— Я тоже. Особенно по вечерам, — лицо его стало совсем не похоже на то милое и улыбчивое, каким было, когда стоял и смотрел в её сторону.

— Больше перед сном... — подхватила она, кивая. — Когда будто одна на всём свете.

Зачем, — подумала, — рассказываю ему всё это? Но остановиться было трудно. Тоскливо стало на душе, но легко оттого, что можно разделить это с кем-то.

— Ты разве не с парнем живёшь? — спросил и даже покраснел будто, неудобно такое узнавать. Ему на миг показалось, что она сейчас скажет, что просто так о нём сказала, выдумала.

— Нет, мы недавно познакомились. Хороший парень...

— Но есть кто-то другой? — постарался догадаться Влад.

— Никого. Прошлое.

— Многие и живут прошлым, чем ещё? Иначе с ума сойти можно.

— И ты? То есть, Вы... Не знаю, как лучше.

Он усмехнулся:

— Как удобнее. И я.

— А я не хочу прошлым, — голос её изменился, стал твёрже. — Это слишком простой путь. Правильно, что оно — в прошлом, так бы не было, если бы... — и замолчала. Но он всё равно понял.

— Если бы всё было иначе? Я тоже так думаю. Иногда. А в другие дни, кажется, всё бы отдал... Хотя, у меня и нечего отдавать сейчас.

Он не смог не заметить перемену в её лице, вдруг ставшим серьёзным и отстранённым, пояснил:

— Всё куда-то исчезло. Вроде живёшь, а пусто, близкие люди или уехали, или изменились совсем.

— Уехали и изменились совсем...

Он тоже так иногда делает. Повторяет последние слова, будто это даёт время, чтобы подумать о чём-то другом. Но Лида, спохватившись, словно прошло не несколько секунд, а невыносимые минуты молчания, вдруг загорелась, внутренне вся подобралась:

— Это да, правда! Я слышала тут где-то, — быстрый взгляд, поймёт или не поймёт? — что самое большое чудо Иисуса в том, что он в тридцать лет имел 12 друзей.

Влад даже глаза закрыл, усмехнувшись и широко улыбаясь, потом громко выдохнул. Так дети шутят. Не то что бы смешно, но тепло внутри становится. Вот и он сидит, улыбается, и хорошо. И она, погрустневшая, сидит рядом. На его куртке. Не его.

— Мой отец тоже так говорил, — заговорила вновь Лида, — прямо эту же фразу. Что он бы «всё отдал, но ничего нет». Маме. Когда уходил. А месяца через два пришёл вечером, они на кухне сидели, я подслушивала. Она говорила: «Ты даже не знаешь, когда я тебя полюбила, какого. Я же того парня люблю, в серых трениках, понимаешь? Или когда ты кошку нашу гладил, или свет выключал и бегом в постель, будто холоднее становится, когда свет выключаешь. Когда ноги мне грел...». А он говорил ей, что не состоялся, что она молодая и ещё найдёт кого-нибудь получше, даже с ребёнком... А она плакала. Я её до сих пор простить не могу, почему не нашла слов? Ну неужели нет таких слов, которые...

— Это его загоны, — перебил Влад, нахмурившись и понимая, почему она изменилась в лице от этой фразы.

— Знаю. Но ведь можно же было найти слова, заставить его передумать...

— Он помогал вам? Или совсем ушёл?

— Помогал. Ну, как помогал, приходил иногда, они меня на улицу отправляли или просто в комнате закрывались. Мама потом дня три сама не своя ходила. Плакала много. Подойдёт чайник ставить, руки протянет и вдруг как будто ломается что-то внутри или в живот кто-то бьёт, горбится резко и лицо руками закрывает. Оно так искривлялось ужасно... Потом перестала его пускать, папа только в последний день месяца приходил, стучал, она мне велела открыть, но цепочку не отворять, деньги взять. Он совал мне в руки, даже без конверта, гладил пальцами мою руку и я закрывала дверь, относила на стол. Они там несколько дней потом лежали, мама их будто не замечала, ставила тарелки на стол, чай, руки у неё иногда дрожали, а деньги будто в слепое пятно попадали. Я боялась о них напоминать, всё равно в итоге они исчезали, она с трудом справлялась... А один раз он постучал, я забрала, как обычно, а она как вскочила к двери, дёрнула её, стала кричать, что ничего нам не нужно и чтоб убирался, даже бросила ему в спину что-то, и всё кричала... Я думала, он ей что-нибудь ответит, вернётся, но он ушёл, а она на пол сползла и била руками. Я боялась её в тот момент, она так плакала... Соседка на крик вышла даже, объясняла мне, что это истерикой называется, пока что-то капала потом в стакан на кухне, а мама всё у двери сидела...

— А потом?

— Потом дядя Коля появился. Добрый, не пьющий...

— Как твой парень? — спросил Влад и тут же пожалел, к чему об этом опять?

Она взглянула на него, думая, почему рассказывает этому парню то, что никто никогда от неё не слышал. Просто он поделился болью утраты друга, — ей захотелось ответить откровенностью на откровенность, а вовремя остановиться в этом деле трудно, наверное.

— Папа потом появился, — продолжила она, совсем сникнув, — ко мне, вроде как, приходил. О маме спрашивал.

— Она его не простила?

— Он не просил простить. И вернуть ничего не предлагал, просто приходил. У неё не было выбора.

— Со своими людьми никогда нет выбора.

— В смысле?

— Ну, знаешь... Иногда думаешь, выбрать одного или другого, с кем дружить, кого любить, у кого какие качества, недостатки... Но однажды встречается человек, которого ты никогда не положишь на эту чашу весов, он никогда не станет вариантом. И когда такой человек появляется — выбора больше нет.

— А если он не хочет быть с тобой? Как папа.

— Значит, не хочет. Значит, ты для него — выбор.

— Нет, всё не так просто, — она задумчиво и покачала головой в знак несогласия, но не нашла в себе сил спорить.

— Так бывает. Люди же не всегда из-за кого-то уходят. Это другие думают, что если люди расходятся, то кто-то обязательно изменил или предал, а всё это ерунда. Чаще из-за самих себя уходят, с собой труднее справиться, чем с чем и кем угодно, — с любыми обстоятельствами.

— Но это и есть предательство.

— Нет. Обычная слабость.

Дождь давно закончился, с крыши падали редкие капли. Сказать вдруг стало нечего, но нашлась:

— Меня Лида зовут, — сказала, вспомнив, что он этого всё ещё не знает.

— Не принимай поступки отца на личный счёт, Лида. Каждый человек по природе слаб, — улыбнулся он, подумав, при каких странных обстоятельствах могут познакомиться люди.

— Не каждый.

Она выпрямилась и вся будто оживилась, как после сна, хотела что-то сказать, но, посмотрев на Влада, передумала, услышала шум.

— Это за тобой? — в голосе его совсем исчезла энергия, отвёл глаза.

— За мной...

Она вскочила, торопливо поправила туфлю, потом другую, покачнулась, но нашла равновесие, не успев опереться на его локоть, когда он тоже поднялся. После этого несостоявшегося прикосновения он рывком поднял куртку и посмотрел на неё совсем другими, не как сначала, глазами. Лида застыла. Нужно что-то сказать, — но что? Или просто уйти?

— А ты куда? — спросила, будто это имеет значение.

— Домой.

Неужели сказать нечего? — подумала она. — Я ему тут душу, а он... Лучше бы первый ушёл. Как только кончился дождь.

Она спустилась на две ступени, — осталась одна. Провела по волосам, зачем-то взглянула часы, затем подняла голову, глубоко вдохнула:

— Спасибо за... — и не знала, как продолжить.

— И тебе, — ответил Влад. Опять эта ненастоящая глупая улыбка. Ну и к чёрту!

Она без колебаний дошла до машины, зная, что он сверлит её спину, открыла дверь, молча села и только тогда встретилась с ним глазами.

— Это ещё кто? — спросил парень за рулём, но она пропустила вопрос мимо.

— Ты опоздал, — говорит.

— Машина только с мойки, не хотел по дождю... — объяснил он, трогаясь.

Влад постоял, слегка раскачиваясь, ещё пару минут, когда они скрылись из виду, вяло улыбнулся, ощущая в теле внезапную слабость. Домой. А зачем? А куда ещё?