Н И Ч Е Г О (рассказ)

Михалыч щелкнул выключателем, и отдельный кабинет сауны «Посейдон» озарился неживым светом ламповых трубок во всем своем веселом безобразии: батарея опустошенных бутылок с разноцветными этикетками и подсохшие объедки на заляпанных картонных тарелках на столе, белые банные полотенца и простыни, валяющиеся на креслах, на диване и на полу влажными снежными кучами, и то тут, то там — желтоватые трупики использованных презервативов. В сыром воздухе стояла сложная смесь запахов: перегар спиртного, застоявшийся сигаретный дым, сладкая, фруктовых тонов, женская парфюмерия... Михалыч натянул плотные резиновые перчатки и принялся собирать все это свинство, раскладывая по разным мешкам: бутылки — в утиль, остальное — в помойку, в помойку... Чтобы отвлечься от того, что видели глаза и ощущали руки, Михалыч думал о том, что про себя он называл «бизнес-планом» — что можно предпринять, чтобы выбраться из той глубокой задницы, в которой он оказался. Вот, к примеру, сотовая связь — выгодное дело, телефоны сейчас у каждого, а у особо деловых — даже по несколько аппаратов. Дорогущие трубки расхватывают, как горячие пирожки. Так что ж — стать дистрибьютором какой-нибудь серьезной фирмы, привезти из Москвы первую партию, открыть салон где-нибудь на Проспекте — место должно быть бойкое! Девчонок в продавщицы нанять покрасивее, двух-трех блондиночек. Акцию какую-нибудь объявить для привлечения покупателей — и па-а-йдет дело! Через полгодика можно уже будет большую часть денег и вернуть... Вот тут-то и становилось ясно, где в плане слабое место: чтобы начать возвращать деньги, их нужно было сначала где-то взять, а брать было негде. Своих не водилось, а в долг, или, как теперь говорили, «в кредит», Михалычу никто бы уже не дал, проси не проси. Город-то хоть и миллионник, а все равно — большая деревня, все друг друга знают, и все помнят про последний бизнес Михалыча — кондитерский магазин, деньги на открытие которого дал ему сам Шишкин: успешный воротила, который в последние годы вдруг круто поднялся на православии: лил колокола, жертвовал на реставрацию храмов, мелькал в местных новостях, размашисто крестясь и говоря — с божьей помощью мы открыли новый цех... Обычно Михалыч никому не завидовал, не имел такой привычки, но глядя на попов, цокал языком и говорил своему партнеру Бочарникову — вот, Валера, смотри и учись, как надо бизнес организовывать... сами ведь люди деньги несут, сами! Эх, и нам бы вот так... Но так — не получалось, и даже как у Шишкина — примазаться, вскочить на подножку — не выходило, торговались конфеты с печеньями ни шатко, ни валко, продавщицы хамили покупателям и подворовывали, приходилось выгонять одних и нанимать других, ничем не лучше: либо немолодые тетки, крутившиеся в торговле еще при Союзе, либо девки, от которых толку было тоже немного, единственное удовольствие — прижать такую в подсобке. Михалычу, как директору, никогда не отказывали... Крыше платили аккуратно, и не только наликом: раз в два месяца приходили неулыбчивые мужики с синими от наколок руками и забирали пять килограмм карамелек и два килограмма дорогих шоколадных конфет: грев на зону, благо, небольшая колония торчала прямо посреди города, как бельмо на глазу — на бывшей окраине, а теперь уже, фактически, в центре.

Вот как раз из-за Валерки-гада все и рухнуло. Были они партнерами, соучредители фирмы, доступ к счету у обоих, все по чесноку... Михалыч последние пару лет что-то уставать стал: шестой десяток ведь на исходе, не шутка (а ведь была мечта — лет в пятьдесят отойти от дел, владея солидным капиталом, жить на проценты и на прибыль от исправно работающих бизнесов, распекать нерадивых управляющих, прислушиваться к советам солидных финансовых консультантов... а что вместо этого? — кабинетик директора кондитерской лавки, склочный бабский коллектив и суета, суета...), и все больше доверял Михалыч дела шустрому Валерке. Тот и помоложе был (совсем недавно полтинник отмечали, знатно погудели), и пооборотистее, двигался порывисто, несмотря на растущее брюшко, под мышкой носил пистолет в кобуре — правда, газовый, но, слегка распахнув пиджак, на баб можно было впечатление произвести, а когда и на переговорах помогало. И в финансах соображал Валерка получше, в уме считал, что твой калькулятор, даже с компьютером справлялся, а бухгалтера — вернее, бухгалтершу, которая вела отчетность магазина — Михалыч и не видал вовсе, все бумаги Валерка к ней прямо домой возил, там она с ними и работала. Вот только настал день — и пропал Валерка, обналичил все, что можно было обналичить, и пропал. А Михалыч только-только начал думать — вот, можно уже и долг Шишкину начинать отдавать, какая-никакая, а прибыль есть, еще немного усилий — и магазин полностью наш будет. Но нет, пришлось Михалычу не долг возвращать с достоинством, а стоять перед Шишкиным, в глаза не глядя, как школьнику в директорском кабинете, и мямлить что-то — мол, Бочарников, гад, свалил, но можно же его найти как-то, не пешком же он границу пересек? У Шишкина в доме мебель — как во дворце в Петергофе, белая, с позолотой. Забор по периметру участка глухой, высотой метра три, камеры везде понатыканы. Поселок загородный, Долина Нищих в народе зовется, на бумаге — построен для офицеров, выведенных из Германии в начале девяностых, на деле же — генералы поселились, несколько штук, это конечно, а остальные — вполне себе штатские, но очень непростые люди. Шишкин — один из них. Мне, Коля, на твоего Бочарникова насрать, сказал Шишкин. Я тебе бабло давал, не ему. Хочешь — ищи его, не хочешь — как хочешь, а бабло верни. С процентами, как договаривались. Счетчик тикает. Давай, пшел вон...

Много чего потом было — конечно, Шишкин сам больше на Михалыча времени не тратил, а вот быки его приезжали, засовывали в свой джип, возили по городу кругами — то молча, то пугали, под ребра стволами тыкали, а раз прямо у Михалыча дома, в коридоре, по морде надавали... Но потом отстали — нечего было взять со старпера, живущего в кирпичной хрущевке с женой и сыном-студентом, а грохнуть — руки марать не хотели, видимо. Последний раз подкатывали с год назад, Михалыч уже в «Посейдоне» работал — все рассказал им, чем занимается, где, даже трудовую показал, а там, честь по чести — «Менеджер по клинингу»... Быки заржали, послали его на три буквы и уехали. А Михалыч и без них знал, что ниже падать уже некуда.

Но даже на такую работу без блата не устроишься, поэтому довольно долгое время после исчезновения Бочарникова положение Михалыча было хуже губернаторского: попробуй-ка проживи в наши зубастые нулевые без дохода! За пособием по безработице обращаться смысла не было: еще с молодости, с тех пор, как ушел в конце семидесятых из постылой, пропахшей лежалой бумагой учительской на вольные хлеба, положил себе Михалыч никаких дел с этим сраным государством не иметь: он сам по себе, оно — само. Пока существовал закон о борьбе с тунеядством — числился то сторожем, то дворником, получал минимум миниморум и ни в чем себе не отказывал. Пришли девяностые — наступила свобода, писал себе Михалыч в ведомость чуть ли не нулевую зарплату и ухмылялся: выкусите, господа налоговики, а уж пенсию я сам себе заработаю... И вот теперь если и полагалось Михалычу какое пособие, то его бы даже на сигареты не хватило, да и пенсия в ближайшем будущем светила примерно такая же, чисто символическая... Ничего, Михалыч, бормотал он сам себе, иногда даже и вслух, будто совсем одинокий дед — ничего, все нормально будет... Всегда его эта присказка выручала, и сейчас выручила: кто-то из прежних партнёров по коммерции черкнул телефончик — Анисимов Сан Саныч, Центр Здоровья «Посейдон», требуется менеджер. Пришел Михалыч по адресу — ба, да это ж знаменитая баня номер 1 по улице Московской, куда маленького Колю часто водил отец: сначала ведь жили во времянке, так что раз в неделю помыться — святое, а потом уж так и привыкли: хоть и квартира с ванной (та самая хрущевка, так Михалыч в ней и остался — перестроил немного, конечно, когда деньги появились, а затеваться с переездом не хотелось, ни к чему это), а на выходных в баньку сходить надо, и после парилки отец брал в буфете кружку пива, а Коле — лимонаду. И вот теперь постаревший Коля стоял около обновленного здания (надстроенный третий этаж, пластиковые окна), пытался вызвать в себе то, детское, ощущение своей ладошки в твердой руке отца, пока стояли в очереди — бывало, что прямо на улице и начиналась — и не получалось. Изменилась улица, изменилась баня, давно уже не было на свете отца, да и Коли того тоже уже не было, а был Михалыч, пришедший за новой работой. Наверное, администратор им требуется, думал Михалыч, поднимаясь по ступенькам. Человек с опытом руководства, управления. Справлюсь, почему нет? Неприятно, конечно, на хозяина работать, за столько-то лет привык сам-с-усам, но что делать... Надо пересидеть тяжелый период, оглядеться, подумать — глядишь, и придет в голову какой-нибудь бизнес-план, не может такого быть, чтоб не пришел.

Сан Саныч сидел в директорском кабинете — том самом, который Михалыч помнил еще по советским временам бани номер один, в закуточке на втором этаже. Директор был плотный, коротко стриженый, с мускулистой шеей бывшего братухи-борцухи. Выслушав Михалыча, заулыбался и сразу перешел на «ты»:

— Во, отлично! Конечно, есть место... как тебя? Николай Михалыч? Во, Михалыч, пошли покажу наше хозяйство. Не бывал у нас? Зря, зря, знатную баньку отстроили! Во, и боле ничего!

От старой бани, действительно, мало что осталось. Общего отделения, гулкого мокрого зала с пожелтевшим кафелем на стенах и скользкими каменными лежаками, больше не было. Вместо этого построили несколько разных парилок: русская влажная, финская сухая, турецкий хамам... В каждом могла разместиться целая компания гуляющих друзей с подругами, и кроме собственно парной, имелся небольшой бар, холодильник с напитками и закусками. А в отдельном коридоре (насколько Михалыч помнил, раньше это было женское отделение) — несколько совсем маленьких номеров, каждый со своей крошечной сауной и всеми прочими удобствами, плюс приличных размеров двуспальная кровать. «Для романтических свиданий, — подмигнул Сан Саныч, — полная приватность. Во, и боле ничего!» — этой фразой Сан Саныч заканчивал почти каждое предложение, будто ставил жирную уверенную точку.

— А вот и твой инструмент, — Сан Саныч открыл незаметную дверь без таблички. В маленькой, без окон, подсобке вспыхнул свет. На полках стояли пластиковые емкости моющих средств, лежали стопки новых, в упаковке, половых тряпок, в углу стояли швабры и ведра.

— В каком смысле — мой? — не понял Михалыч.

— Так ведь нам менеджер по клинингу нужен. То есть, на самом деле, уборщик, по-простому если, но знаешь — оптимизация производства, все дела... Так что ставки уборщика и банщика мы совместили, зато зарплата выше. А банщик — это, сам понимаешь, должность серьезная — ты клиента встречаешь, ты и провожаешь. Лицо фирмы! Во, и боле ничего! Ну как, по рукам?

Михалыч стоял как оплеванный. Банщик — уж он-то знал, что это за должность! В прошлые-то времена, в бане номер один, Полтора Ивана — длинный, вислоусый дядька — был царь и бог, распорядитель простыней, номерков и мест в очереди, а главное — именно у него можно было из-под полы приобрести водочку, которую, вообще-то, в раздевалке пить было нельзя, но если потихоньку — то можно, а баня без водки — деньги на ветер, это всем известно. Ну так это когда было-то! А сегодня банщик — прислуга, нукер. Да ведь и сам Михалыч, в годы своего расцвета, будучи директором коммерческого центра «Астра», лихо торгуя оптовыми партиями продовольствия и прочих товаров, любил попариться в баньке! С друзьями, с девочками. Сколько выгодных сделок было заключено на распаренных досках сауны, сколько нужных людей стали друзьями, сколько грудастых блондинок и брюнеток весело плюхались на голые чресла хорошо платившего дядечки-коммерсанта! И всегда на этом празднике жизни присутствовал банщик — безгласная фигура, тень из царства Аида, виночерпий, дары природы приносящий. Эй, любезный, еще бутылочку! А ну-ка, убери отсюда это говно! И хохот коней сопровождал сгорбленную фигуру, уносящую отвергнутое... В такие минуты Михалыч особенно остро ощущал: жизнь удалась, он — ее хозяин. И даже мелькало подобие какой-то жалости к неудачникам, к обслуге этой — к банщику, к девчонкам, по телефону вызванным... Впрочем, кто-то же должен... А теперь что ж — это и будет его работа? Да еще и уборщик? Да как он посмел?!.

Конечно, Михалыч согласился. Какой у него был выбор? Подписал нужные бумаги, выслушал все указания. Сан Саныч особенно упирал на качество обслуживания и крайне гордился своей придумкой — в каждом «номере» у двери висел колокольчик со шнурком. Дернешь — звенит. Услышав этот звон, банщик должен был со всей возможной поспешностью оказаться у двери, но ни в коем случае не входить — мало ли в каком виде клиент, может, они там... ну, ты понял... а надо — стоять и ждать. Сами дверь откроют, сами попросят, чего принести. Вот этот колокольчик Михалыча просто добил. Шел домой, сглатывал слезы, бормотал — ничего, Михалыч, ничего. Все нормально будет...

Давно он так не плакал — горько, одиноко. Разве что тогда, еще учителем, возвращаясь с как-то с работы, полез в тощий кошелек и не нашел там даже пятачка на автобус, а до зарплаты оставалось еще больше недели... Хорошо, что на улице было уже темно, моросил ноябрьский дождик, и можно было не стыдиться мокрого лица. Никогда, никогда, шептал он себе, такого позора — никогда больше. И ведь смог, сдюжил, взял жизнь под уздцы, бросил школу, завел дела с серьезными людьми. Конечно, рисковал, а как без этого? Но лучше умереть от страха, чем от голода — так тогда говорили. И не пожалел ни секунды — а что, скажите, светило выпускнику истфака? Партийная или профсоюзная карьера, или, того хуже — в органы бы если пригласили? Конечно, диссидентом Михалыч никогда не был, но Солженицына, Булгакова и прочий сам- и тамиздат почитывал, как и вся прогрессивная молодежь семидесятых, да и на язык всегда был остер, а таких — не приглашают. И оставалось бы — интеллигентское прозябание, очереди за подписными изданиями, скверная водка и снова очереди, но уже за скверной колбасой...

Продолжение рассказа: https://drive.google.com/file/d/1z5QdrlQQdOfk4_kSsU9oTyPQ5NT6H5AP/view