«БОЛЬШАЯ КНИГА-2022»: ЭКЗАМЕН НА ЧИН, или Ё-МОЁ

(В. Попов «Любовь эпохи ковида»; СПб., «Лимбус Пресс», 2021)

#новые_критики #новая_критика #валерий_попов #любовь_эпохи_ковида #большая_книга #лимбус_пресс #кузьменков

В прошлом году у Валерия Попова почти синхронно приключились два события. Во-первых, новая книжка в «Лимбусе». Во-вторых, сто сорок мохнатое избрание председателем питерского Союза писателей. Так что «Любовь эпохи ковида» можно по-чеховски назвать экзаменом на чин.

Однажды Попова спросили, как привлечь читательский интерес Тот со спартанской прямотой отрезал: «Лучше писать». Надо же, по нему не скажешь. Вот и экзамен триумфально провалился: господин тайный советник продемонстрировал умения и навыки, приличные разве что коллежскому секретарю. А уж являться на «Большую книгу» со сборником из двух повестушек ни о чем – как-то и вовсе не комильфо.

Первая повесть сборника называется «Незабываёмоё». Вот-вот: ё-моё. Это все впечатления от семейной саги в пять авторских листов.

В 1961-м гуманный Евтушенко написал: «Людей неинтересных в мире нет». Примерно в те же годы доживала свои последние дни мода на пухлые семейные альбомы в пыльных плюшевых переплетах. Гостя усаживали на тахту и чинно демонстрировали ему небритого дядю Васю из Задрищенска и пучеглазую тетю Клаву из Мухосрани. Гость судорожно зевал, не разжимая челюстей, и трагически осознавал: людей неинтересных в мире есть. И гораздо больше, чем хотелось бы.

Но, на беду, царь Шломо оказался прав: нет ничего нового под солнцем. Мода вернулась – уже не в виде желтых фотографий с фигурным обрезом. Едва ли не самая многочисленная популяция российских литераторов – дети ефрейтора Довлатова: тот, насколько помню, первым придумал монетизировать байки про всякоюродных бабушек-теток-племянников.

Предложение на этом рынке давно превысило спрос, а внебрачные ефрейторские дети все не уймутся – видимо, вдохновляет успех Аставацатурова или Степановой. И каждый норовит осчастливить публику какой-нибудь жгучей семейной тайной. Скульскую мама била деревянной вешалкой, обзывала фашисткой и кормила блевотного вида кашей. Дедушка Москвиной запрещал бабушке делать аборты. Прадедушка Степановой варил мыло, бабушка варила гороховый суп, а тетя варила кофе. Дедушка Горбуновой на Пасху покрасил яйца однокурснику. Бабушка Пустовой хранила сыновьи трусы как реликвию. Трэш, саспенс и хардкор в одном флаконе, дайте дух перевести.

«Незабываёмоё» – удовольствие ровно того же свойства. «Клан», – гордо именует Попов свою родню. И широкими мазками малюет портретную галерею московско-питерско-саратовских аргайлов или макгрегоров, уж кто они там. Дедушка Василий Петрович, вице‑президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Дядя Иван Сергеевич, подполковник НКВД и почему-то доцент кафедры марксизма-ленинизма. Кузен Игорек, авиаконструктор. Еще один кузен Юрок, патологоанатом. И далее по списку: жены, дети, друзья, друзья друзей. Господи, как и я без них жил?!

Авторское внимание большей частью приковано к Игорьку, типичному шестидесятнику из позолоченной молодежи: остряк с набором заученных реприз и феерический позер. Истероид, одним словом, – из тех, что без публики срать не сядут. Даже партбилет в конце 80-х рвал в метро, на глазах у всего вагона. «Чудовищная харизма», – резюмирует В.П.

Незабываёмои… нет, все же не мои, а поповские фабульные ходы своим разнообразием порадовали бы даже Кирилла Рябова:

«Мы сгрудились вокруг широкого пня, уставленного в основном бутылками спирта (поскольку “саратовский куст” нашего клана состоял, по большей части, из медиков). По определению мастера – это был “бар отеля “Ритц”». Небольшими добавками яблочного сока и “плодововыгодного” вина он создавал коктейли мирового уровня».

«Я огляделся. Пир духа явно не был платоническим. Пустые бутыли сияли на солнце. В бесценных сосудах (некоторые состояли на учете в Эрмитаже), “змеились” окурки – судя по их количеству, были гости. Игорек со строгим лицом спал сидя».

«Варили раков в котле. Казахская водка… особой, говорят, “палёности”. Но ты же хотел познать жизнь? Познал. Вырубился. Но проснулся. Почему‑то, не открывая глаз. Или – не открывались?»

Второй текст называется «Любовь эпохи ковида». Не обращайте внимания: ковид там помянут для приличия, как примета времени, а любовь надо разглядывать в электронный микроскоп с 640-кратным увеличением. На самом деле это очередное ё-моё: клочковатый, никак не упорядоченный автофикшн, изготовленный явно ради договорного объема – из чего ни попадя и наспех.

У жены Ноны цирроз – еще давным-давно допилась, а у лирического героя грипп, и оба отравились просроченной колбасой. У волонтерки Арины голые щиколотки, а комплимент чреват обвинением в харрасменте, а в кабаке «Шинок» сливовая горилка, а в Комарове на Щучьем озере развелись бобры… ну, вы поняли. Где событья вашей жизни, кроме насморка и блох? Все это тоже многократно читано, в особенности у питерских – не у Аствацатурова, так у Москвиной, не у Москвиной, так у Горбуновой. Тухлая колбаса выглядит вполне емкой метафорой.

Но ковидно-колбасной драмы фатально не хватает, приходится пользоваться синтетическими наполнителями. Цитаты из «Декамерона» – 1 055 слов. Краткий пересказ мемуаров Одоевцевой – 412 слов. Колонки, написанные для какого-то медиа-холдинга – 1 460 слов. Впрочем, поповская колумнистика, пожалуй, композиционно оправданна – прямая же перекличка с первой повестью:

«Доказательством чуда сиял золотой столб коньяка на моем столе!.. Этот столб коньяка я стремительно выпил».

Еще один лейтмотив сборника – лютый авторский нарциссизм. Попов упоенно рассказывает про то, что живет в бывшей квартире Одоевцевой, и про комаровскую дачу – бывшую ахматовскую. Даром что про все это уже докладывал лет десять назад в повести «Плясать до смерти» – видимо, по сю пору заворожен своей мемориальной недвижимостью. Особо – про сватовьев-кумовьев: все они красавцы, все они таланты, все они поэты. Других вокруг себя самодельный денди не потерпит. С трепетной любовью составлен реестр некогда престижных кабаков: «Пекин», «Националь», «Крыша» – вот где, мол, мед-пиво пил. А если пропился до полушки, и на кабак не хватает, – тоже не беда. Любую шнягу В.П. возносит до чуть ли не греческого мифа: кухонные посиделки с двоюродными братьями у отставной московской <censored> – «кутеж трех князей», никак не меньше.

Ибо достоин. Вот он какой:

«Почему я, студент‑третьекурсник, чувствовал себя достойным этого места? Время было такое. Необходимы были красота, импозантность, образованность, интеллигентность, эрудиция».

Читайте, завидуйте! Погодим, однако.

Не знаю, что там насчет импозантности, а с поповским образованием в приличном месте даже на порог не пустят. Незаурядный эрудит путает «Илиаду» с «Лисистратой»: по его мнению, троянки мужьям в сексе отказали. Настаивает, что крапивные кольчуги принцам-лебедям злая мачеха сплела. И уверен, что за харрасмент в России могут посадить. А как вам цитата – якобы бунинская: «Давайте пить на сломанную голову!» Ничего, на сломанную голову сойдет – благо других читателей нет.

По счастью от вердикта я нынче избавлен. Его за меня уже вынесли – и даже дважды.

Первый приговор – от Топорова:

«Попов – замечательный рассказчик, один из, бесспорно, лучших. Смолоду он рассказы и писал – и ходил чуть ли не в живых классиках – и, скажем, двухметровый Сергей Довлатов смотрел на него снизу вверх. Но в перестройку востребованы были романы – и Валерий Попов принялся строчить романы, каждый из которых “сыплется” у него буквально начиная с третьей страницы. Потому что писатель не умеет строить сюжет и, главное, потому что его упоение собой становится, начиная с третьей страницы, воистину невыносимым».

Второй – от Грибоедова:

 «Чины людьми даются, / А люди могут обмануться».