Наколка (плотогонские истории)

Прохор остановился у пристани Рассушина, когда уже начинало смеркаться, а в плотогонских рядах оказался совсем уже в сумерках. Большинство лавок было закрыто, и он спешил со всех ног, надеясь застать Фридриха.
— Задержись, родной, — молил Прохор, ускоряя шаг. — Табак дома совсем на исходе.
Точно услышав его молитвы, у заветного прилавка мелькнула неясная тень, и блеснул огонёк. Добежав до лавки, Прохор с удивлением увидел там, вместо долговязой фигуры Фридриха склонившегося над спиртовкой Ермолая. Тот, негромко напевая под нос, разогревал в жестяной миске кашу. Ужин явно подгорал, распространяя запах горелого сала.
— Дядька Ермолай! — удивлённо воскликнул Прохор.
— Кто здесь? — испуганно подскочил кольщик и замахнулся миской. — Кто таков?
— Свои, — подходя ближе успокоил его плотогон. — Чего ты здесь жжёшь? И где Фридрих?
— Прошенька, — обрадовался тот. — А я тут ужин затеял. Взял у немца горелочку и кашеварю помаленьку. Ты, поди, за табачком? Сейчас исполним. Какого желаешь?
— Давай фунт «каспийского», да деду моему полфунта «турецкого».
— Это мы враз, — загремел банками с табаком Ермолай. — Не в первой.
— А где сам хозяин? Уехал куда?
— Фридрих-то? Домой ушёл, а я у него навроде сторожа пристроился.
— Не колешь больше?
— Отчего же, днём колю. Просто дома-то скучно. Придёшь, ляжешь спать, а наутро опять сюда тащись. Вот я и решил здесь ночевать. И время берегу и копейку лишнюю зарабатываю.
— Заливаешь ты, дядька, — усмехнулся Прохор. — Опять нелады какие?
— Да всё хорошо, Прошенька, — Ермолай отмерил на весах фунт табака, затем щедро добавил ещё. — Просто не тянет меня сейчас туда.
— Дай-ка угадаю. Не хочется домой, потому, как боишься в городе или по дороге встретить кого. Вот и прячешься в плотогонских рядах за крепкими воротами.
— Время переждать хочу, — насупился Ермолай.
— Наколол что не так?
— Не тем людям наколол! Вот в чём беда, Прошенька. Не с теми я связался.
— Неужто с бурлаками?
— С ними, окаянными. Да уж шибко они просили. Всей артелью на коленях стояли, и деньги немалые сулили.
— Но плату вперёд взял?
— С этим народом иначе нельзя!
— И отдавать отказался?
— Да сам посуди, как же можно деньги вернуть? — Ермолай помолчал, пожевал губами. — Эти анафемы что удумали-то! Решили своему старшему на именины во всю спину наколку сделать, как они артельно бечевой идут. Ты только представь: река, берег, а по берегу девять бурлаков баржу тянут. И захотели, что б у всех рыла на их собственные похожи были. На память, вроде как!
— Ну а ты?
— А я всё так и исполнил. Построил их, треклятых, в ряд и на спину к старшому перенёс. Рожи у них жуткие, опухшие, но все, как живые вышли.
— И в чём же промахнулся?
— С баржей ошибка вышла, — застонал Ермолай. — Ну, что такое баржа? Корыто корытом. Дай, думаю, я её подправлю маленько, вид придам. Вот и увлёкся! Палубу наколол, надстроечки, колёса по бортам, трубы дымящие, матросиков.
— Получилось, — засмеялся Прохор, — что бурлаки идущий пароход тащат?
— Но красиво же!!!
— Намяли бока-то? Или сбежать успел?
— Успел, — вздохнул Ермолай. — Пока они рыла свои сличали и собачились, кто больше похож, я краски-иголочки собрал и ноги в руки.
— Долго же скрываться придётся.
— Ничего, подожду.
— Слушай, дядька Ермолай, — вдруг осенило Прохора. — А отчего ты из наших краёв в Рассушин перебрался?
— Захотелось в городе пожить, мир повидать, — уклончиво ответил тот.
— Ох, — погрозил пальцем Прохор, — я же всё равно узнаю.
— Сразу скажу, вины моей в том деле никакой не было, — начал Ермолай. — Видимо, на роду написано, вдали от родительского дома жить. Отродясь я никому зла не желал и обид не чинил, а оно вон, как вышло.
— Да ты расскажи толком.
— Что же, слушай, — смахнул слезу Ермолай. — Жил в моей деревне богатый старик по имени Никифор и было у старого чёрта всё, что душа пожелает. Дом о двух этажах, скотины полный двор, сундуки одёжей набитые, посуда оловянная. Ходил он не в лаптях, а сапогах яловых и поверх рубахи надевал пиджак с карманами. Мясо на столе имел каждый день, а в кружку не самогон наливал, а винцо сладкое. Одним словом, катался себе, как сыр в масле. По такому случаю вся Никифоровская родня подле него отиралась и расположения искала. Выйдет он, бывало, на улицу, а родственнички уже тут как тут. Один здоровья желает, другой пирожок подносит, третий под руку взять норовит. Надеются, что старик их в завещании по-особому отметит и богатствами своими оделит.
Ермолай раскурил трубку.
— Время идёт, — продолжал он, — Никифор дряхлеет. Уже ходит с палкой, спина горбится, глаза слезятся. Родня, само собой, всё бойчее вокруг него вьётся. Со всей округи к нам слетаются, чтоб рядом со стариком побыть и почаще на глаза ему попадаться. Дрова ему колют, сапоги чистят, воду таскают, даже в нужник водят.
— Не пойму, ты-то здесь при чём? — спросил Прохор.
— Слушай дальше. Приходит Никифор как-то раз ко мне в избу. 
— Беда, — говорит, — у меня, Ермолай. И, верю, что ты мне помочь сумеешь. 
— Чем смогу помогу, — отвечаю.
— Родни у меня в последнее время развелось видимо-невидимо. Целым табором у ворот стоят. Племянники, двоюродные братья, невестки, внуки, правнуки. Всех не перечесть.
— И что же? — спрашиваю.
— Да все они мне на одно лицо! Стар я стал, и глаза уже не те. Не различаю, то ли внук, то ли племянник стоит. Вот я и задумал их всех пометить. Наколи-ка, Ермолай, каждому на лбу, кем тот мне приходится.
— Брось, — говорю, — дед Никифор. Кто ж на такое согласится?
— А тот согласится, — посмеивается старик, — кто наследство от меня получить хочет. А не желает, пусть и дальше босяком живёт. Так берёшься им на лбах наколки сделать?
— По рукам, — отвечаю. — От работы никогда не отказывался.
Ермолай, вспоминая, прикрыл глаза.
— Выходит назавтра Никифор во двор и держит такую речь, что, мол, по совету Ермолая, хочет он всех наследников пометить. Так старый козёл и говорит «по совету Ермолая»! Те пошумели, поплевались, да и прямиком ко мне. «Коли», говорят, и лбы подставляют. Бабы, мужики, девки, даже дети малые.
— Ну, а ты?
— Я всем и наколол, кто чего хотел. «Внук Иван», «деверь Фрол», «невестка Арина». А через три дня старик Никифор помер и в завещании все свои богатства монастырю отписал.
— Ай, молодец, — захохотал Прохор. — Пошутил, выходит, старик?
— Только мне эта шутка боком вышла, — вздохнул Ермолай. — Родня-то решила на мне зло выместить. Вроде, как я Никифора на это дело надоумил. Избу сожгли, одежду изорвали и уж, было, повесить собирались, да я утечь успел.
— Одно странно, — покачал головой Прохор. — Неужто, ни один от клейма на лбу не отказался?
— Отчего же? Один как раз нашёлся, — усмехнулся Ермолай. — Никифор-то мне тоже родственником приходился.
— Так ты догадался, что он всех проведёт?
— Не то, чтобы догадался. Спасло меня, Прошенька, что я всегда за работу деньги беру. А как с самого себя плату возьмёшь?