Волосы (плотогонские истории)

Когда до Рассушина оставалось полдня пути, Прохор заметил трёх плывущих к нему мужиков. Точнее сказать, плыли двое здоровенных парней, а третий, седенький старичок, сидел у одного из них на плечах, обнимая обеими руками изрядных размеров мешок. Взобравшись на плот, старик отдал молодцам поклажу и подошёл поздороваться. Поговорили о затянувшихся этим летом дождях; потревожились за урожай; осудили нравы, царящие в Рассушине и утрату духовности народом вообще. Закурили трубочки, набив душистым астраханским табаком.
— Ребятам бы твоим в сухое переодеться, — кивнул Прохор на дрожащих под порывами холодного ветра парней.
— Пустое, — махнул рукой старик. — Так обсохнут. Да и не во что.
— Я-то решил, что у вас в мешке одёжа.
— Другое там, — опасливо поглядел на Прохора старик.
— Другое так другое. Мне в чужие дела лезть не с руки.
Помолчали.
— Ты из каковских плотогонов будешь? — осторожно поинтересовался гость.
— Из Картузовых.
— Ох, вот свезло-то, — обрадовался старик. — С папашей и с дедом твоим не раз встречался. А ты, значит, младший?
— Прохором зовут.
— А не знаком ли ты, Прошенька, с человеком одним? Моней Верёвкиным зовут.
— Знаком.
— Окажешь милость, сведёшь к нему?
— Проще простого. Мешок для Мони везёте?
— Ему, окаянному, — застонал старик. — Ему, душегубу.
— Что-то ты путаешь, дед, — помрачнел Прохор. — Моня торговец честный. В жизни на него никто обиды не держал.
— Эх, парень, вижу, не всё знаешь. А скажи на милость, зачем он бабий волос скупает? Какое колдовство с ним творит?
— Бабий волос? — изумился Прохор.
— То-то и оно! — поднял старик палец.
— А в мешке у вас волосы?
— Они самые. Всех баб в деревне начисто остригли.
— И хорошую цену Моня даёт?
— Столько платит, — зашептал старик, — что, видишь, двух дюжих парней в провожатые дали.
— Чудны дела твои, — почесал в затылке Прохор. 
Всю оставшуюся дорогу он прикидывал и так, и этак, за каким чёртом понадобились Моисею волосы, но ничего путного не придумал.
Добравшись до Рассушина, Прохор отвёл старика в плотогонские ряды и, указав на лавку Моисея, отправился к Фридриху за табаком. Оттуда, рассеяно слушая предложения купить «удивительно бодрящий порошок из Южной Америки», он принялся украдкой наблюдать за своими попутчиками. Впрочем, ничего подглядеть не удалось. Моисей, перебросившись со стариком парой фраз, тотчас увёл того вглубь лавки. Молодцы остались стоять снаружи, скрестив руки на груди и напустив на себя грозный вид. Через некоторое время карлик со стариком вышли и, пожав друг другу руки, расстались.
— Как торговля, Моисей? — Прохор дождался, пока загадочные попутчики скроются в толпе.
— Приветствую, — обрадовался тот. — Так просто заглянул или что понадобилось?
— Я насчёт бабьих волос, — заговорщицки подмигнул Прохор.
— И ты туда же? — карлик возмущённо всплеснул руками. — Уже, поди, по всей Волге надо мной потешаются?
— Остынь, Моисей. Никто над тобой не смеётся. Вот те крест, ничего я об этом не знаю. Просто, дед, что сейчас приходил, со мной вместе плыл. Вот и поведал, мол, Моня Верёвкин волосы покупает.
— Поведал он, — раздражённо повторил Моисей. — От дурных гусей и шкварки дурные!
— Да не томи, рассказывай.
— Хорошо, — смягчился карлик. — Расскажу. Тебе расскажу, хоть и стыдно признаться, чем я на старости лет занялся.
Моисей сел на связку пеньки, задумался, вспоминая.
— Приходит как-то, — начал он, — ко мне купец. Так, мол, и так, говорит, не можешь ли сплести особую верёвку.
— Могу, — отвечаю, — любую изготовить. Как-никак, я в Рассушине первейший в этом деле мастер. Из чего плести будем?
— Из волос, — говорит купец. — И не просто верёвку, а плётку.
Что за блажь у человека в голове, думаю, но сам молчу. Умный мастер должен уметь слушать! А, тот, ни слова не говоря, деньги суёт. Хочет, что бы к утру работа исполнена была.
Моисей помолчал, вспоминая.
— Бог мой, когда по двору гуляет жирная курица, то уже на душе хорошо! Так, что я бегом к знакомому цирюльнику. Купил две косы и за работу. Бабий волос тонок, это тебе не конский. Намучался, одним словом, но сплёл и купцу отдал. Тот её схватил и был таков. Ну, а мне-то что? Заплатил хорошо, а кого он этой плетью стегает, не нашего ума дело. Не мою же задницу хлестать будут. Месяц прошёл. Я уж и забывать про купчину стал, как вдруг второй приходит.
— Плеть нужна? — спрашиваю.
— Она.
Плати, говорю, столько-то, и завтра готова будет. Тот сразу, не торгуясь, выложил. Я в цирюльню и вторую плётку изготовил. Ушёл купец, а за ним следом третий ломится, затем четвёртый, пятый.
— Неужто не полюбопытствовал, — прищурился Прохор, — зачем им это?
— Спросил, — усмехнулся Моисей. — Оказалось, проведала цыганка первому купчине, что если супругу перед долгой отлучкой волосяной плетью как следует отодрать, то она тебе до приезда верна будет. Вот он ко мне и обратился. И самое занятное — помогло! Супруга его враз позабыла про свои шашни и, как порядочной жене положено, себя блюсти начала. Будешь смеяться, но и со вторым та же история, и с третьим! Уж не знаю, в чём секрет, может быть, лупили они супруг этими плётками насмерть, а, может и вправду колдовство какое, но повалило ко мне всё рассушинское купечество. Канаты, тросы, верёвки — всё забросил. А кто бы иначе поступил? Нанял трёх работников и знай себе заказы принимаю. Как говорится, дай мне Господь хлеба, пока я имею зубы! Да только волос бабьих не напасёшься. В цирюльнях я всё начисто вымел. Вот и пришлось по деревням покупать. А в деревне какой волос? Везут всякую дрянь: сальные, ломкие, псиной пахнущие. То седые норовят подсунуть, то клоки какие-то. Но цены, как понимаешь, ломят. Им денег всегда мало, только ума хватает! Да ещё слухи обо мне распускают, что Моня ворожбой занялся и волжских баб извести хочет.
— Но купцы-то хорошо платят?
— Хорошо, — вздохнул Моисей. — Но и расходы несу немалые. Ты, кстати, у себя в деревне с бабами поговори, а я уж деньгами не обижу.
— Поговорю.
— Но меня всё же не упоминай. Скажи, мол, один человек.
— Таишься?
— Купеческих жён опасаюсь. Их нынче мужья по всему городу порют. Говорят, на всякий случай.
***
По дороге на пристань Прохора обогнала стайка весело щебечущих девок. Он обратил внимание, что ни у одной не было косы.