Геометрия любви, или Контуры ундины. О романе Саши Кругосветова «Вечный эскорт»
Остапа Бендера, как известно, любили все, и даже одна женщина — зубной техник. Героиню романа Саши Кругосветова «Вечный эскорт» — по жанровой параболе — тоже любят многие: и главный герой, петербургский писатель Герман, которому она устраивает презентации в Москве, и опять-таки даже врач-вирусолог, пишущий графоманские стихи. «В свое время Алик был безнадежно влюблен в Анастасию. Об этом знали все. Ане Штопоровой не нравилась ее фамилия, и она просила обращаться к ней только по имени и обязательно на английский манер — Анастейша, в крайнем случае просто Ана, — и уж, конечно, не Настя, не Стася, не Тася! Но Цукерман упорно звал ее Анастасией».
Но главные герои книги — Герман и Ана, поскольку в их отношениях и заключается суть романа: поиски любви, которую нужно узнать, удержать и самому удержаться при этом в фарватере привычной жизни. «Везде я искал нужную мне геометрию, везде искал контуры ундины, — узнаем мы о поисках Германа. — Почему ундины? Я отнес Ана-подобных девушек к ундинам, русалкам. Ясно, что эта порода вышла из моря. Не исключено, что все люди когда-то вышли из моря. Может, и не все. Но у некоторых девушек точно есть русалочьи гены».
На протяжении романа наш герой рассказывает о своей жизни — юность, зрелость, любовные приключения. Отношения с женщинам, как признается Герман, были в основном плутовскими. Практичность, шутливость, насмешливый натиск. «Спросите меня, чем я занимался, — уточняет герой. — Чем вообще занимаюсь? Учился, работал, женился. Сейчас книги пишу. Много поездил. Всюду — молодые женщины. Женщины, девушки, missis, miss, замужние, незамужние. В транспорте, на заводе, на конференции, студентки, слушательницы, стюардессы...» Причем классифицированы женщины вполне практично и даже цинично, ведь для вечного донжуана поначалу это «клевая чувиха, завтра потускневшая гирла, послезавтра — забытая и выцветшая фотография в старом альбоме». Впрочем, о мужчинах в романе не лучше: «когда-то мачо, потом обрюзгший пентюх, потом выброшенное на свалку ординарное устройство для обрюхачивания».
И только ундина — угловатое создание подросткового типа, неземное существо и муза многих артистических особ, девушка-колдунья и настоящая русалка — не поддается критике. Она вообще не поддается, не дается, ускользает. Хоть герой, искавший таких девушек всю жизнь (даже имея уже семью), все равно рассматривает объект своей страсти со всех сторон, словно коллекционер, а на самом деле, влюбленный в свой идеал сочинитель. «Когда мы встретились с Аной, мне было сорок пять, ей — тридцать два. Сейчас ей тридцать семь. Интересно, что происходит с ундиной в сорок? А в пятьдесят? Сохраняет ли она свою дикую, своенравную прелесть? Я не видел Ану два года. Похожа ли она на ундину, как прежде?»
И вот уже упомянутый Алик в начале романа рассказывает, что Анастасия уехала в Америку несколько лет назад, куда точно, он не знает, и может это не она, но уж очень похожа, поскольку и фигура необычная, угловатая, что ли, один к одному как у Анастасии, и вообще. Стоит ли говорить, что Герман бросается на поиски? Флорида, Майами, экскурсы в прошлое. Ведь женщин, как уже отмечалось, вокруг было много, с некоторыми даже были романы и длительные знакомства, как с валютной Евой, например, но спутать их с ундиной было сложно. И главное, обретя и утратив, все не верилось, что ее нет рядом — даже поэту-вирусологу! — что она не вернется, не верилось. «Если б вернулась, обязательно ее встретил бы, — мучается Герман. — Два года хожу по улицам и думаю, как бы не проглядеть кое-кого. Вот увижу на улице дылду с непокрытой головой и стремительной походкой, невольно задаю сам себе сакраментальный вопрос».
Хотя, как хожу? «Анастасия, Настя, наст, на который ступаешь, рискуя оступиться и утонуть...» — вот какие правила поведения во сне и наяву, если уж в твоей жизни появилась ундина. Не обошлось и без Захер-Мазоха, куда же без него в эротической истории ундины и ее мужчин. Так, например, один из них, поэт-графоман, был полностью у нее в подчинении: приносил в офис сласти, фрукты, бегал за сигаретами, готов был исполнять любой ее каприз, даже по ночному звонку. Причем, «исполнял все это безропотно, с готовностью, без эпатажа и ерничанья, что, казалось бы, совершенно не соответствовало его строптивому характеру». Или второй, тоже графоман, но прозаик: «В свое время оказывал знаки внимания Анастасии и даже выполнял отдельные поручения. Раз выполнял, значит, нравилось, иначе зачем надо было выполнять?»
Метафор, сравнений и даже афоризмов в роман в избытке. «Эротика — комиссионка для незатейливых холостяков и маньяков», «Женщина — море, пучина, мужчина — ныряльщик за жемчугом», «Женщина — понятие недолговечное, впрочем, как любое устойчивое выражение или афоризм». Словом, изощренная куртуазность в духе «книжного» эротизма, в котором эвфемизмы (не из романа) вроде «поездки на остров любви», «высадки десанта в бразильских джунглях» и «разведенных мостов наших встреч» всегда обозначали «литературную» эстетику отношений. Тем более, в те времена, когда у ленинградского «Колизея» еще стояли жрицы любви. А что, девушкам нравилось. «Хорошие парни, — говорит в романе одна из таких жриц, "рыхлая деревенская деваха". — У меня давно таких не было, интеллигентные ребята, про Хемингуэя рассказывали, и мужики что надо. Поговори с ними, пожалуйста, боюсь, как бы не обиделись. Я вчера хлебнула лишку — водка, вино, намешала всего, — а потом песни пела "я не такая, я жду трамвая", может, и выражалась не так. Еще подумают, какая-нибудь некультурная».
Да и сам герой не брезгует подобной «эротической» литературностью в моменты близости с многочисленными своими женщинами. «Их приятно удивляла моя образованность, — вспоминает он бурную молодость, — а также интригующий комментарий в самые горячие минутки: если крики, то Дунгласа, если фрикции, то Фербенкса (про Фербенкса я до сих пор не знаю, кто это; есть актер такой, и почему это его фрикции, какие такие особенные фрикции у этого Фербенкса?), если эякуляция, то Кулиджа или Янга, смотря по обстоятельствам».
Со временем в истории главного героя многое изменилось, но сам уверен, что отсутствие ундин в его жизни лишь видимость — вроде и нет, нет и все. «А сейчас тебе сказали: она, скорей всего, во Флориде. Может, ее даже видел кто-то из знакомых, тот же Ленька, например. Сказали, и точка. Ты уже знаешь, это произошло. И твоя жизнь мгновенно изменилась». Для Германа, заметим, изменилась она давно. Ведь он, кроме всего прочего, пишет «роман о прославленной парижской блуднице Викторин Мёран — модели и любовнице Эдуарда Мане, его натурщице в знаменитой «Олимпии» и «Завтраке на траве». И размышляет о том, кто же они — дамы полусвета в прошлом, девушки эскорта в настоящем? Что в них общего, чем они различаются между собой. Оказывается ничем, ведь герой побывал в образе и художника, представляя себя Мане, и «инженера на сотню рублей», как в песне «Аквариума», и преуспевающего писателя. И у всех у них, словно ангел за плечом — одна-единственная, которую то ли ты нашел, то ли она тебя отыскала: ундина, русалка. Неземное существо, какое-то время бывшее с тобой в твоей грешной жизни. «Настанет время, — пророчествует автор, — она обнимет его и скажет: — Ничего не бойся, дорогой, потому что я с тобой. Все будет хорошо, пока я с тобой. Я ведь твой ангел, разве ты этого не знаешь?»
Саша Кругосветов. Вечный эскорт. Роман. – М.: АСТ, 2022. – 448 с. – Городская проза.