Мансур (плотогонские истории)

Прохор перебрался с плота на дощатый настил пристани и на мгновение замер, с удовольствием ощущая его надёжную устойчивость. Щурясь от полуденного солнца, глянул вверх на золотые купола рассушинских соборов, степенно поклонился и зашагал ко входу в бесконечный лабиринт складов.
— Слышь-ка, Картузов! — окликнули его.
Прохор повернул голову и увидел трёх бурлаков. Опухшие, с давно нечёсаными бородами, они больше походили на бродяг, чем на работных людей. Босоногие портовые грузчики в развевающихся лохмотьях и те выглядели пристойнее. Всё в них отталкивало: необъяснимая злоба, таящаяся за глуповато-покорным видом; запах; сквернословие и безнадёжно унылые песни.
— Стой, чего скажем!
Прохор остановился, насмешливо поглядывая на приближающихся бурлаков. Эти выглядели не просто оборванцами, а, смахивали скорее, на погорельцев. Даже гарью от них попахивало.
— Ты Мансура знаешь?
— Знаю.
— Отведи к нему.
Прохор, вздохнул, будто сожалея, что вступил в беседу с умалишёнными, и, более не обращая внимания, тронулся дальше. Бурлаки изругались по-чёрному, но следом идти не решились.
— Поди, Мансур, — решил Прохор, — опять загулял и под горячую руку вздул кого-нибудь. Вот ведь неугомонный мужик...
Миновав ворота плотогонских рядов, он привычно поклонился старому китайцу, торговавшему бамбуковыми шестами.
— Ни хао, дедушка Фанг.
— Ни хао, ни хао — закивал китаец в ответ и поманил пальцем.
— Стряслось что, дедушка Фанг? — удивился Прохор.
— Ничего, ничего, — затряс головой старик.
Он, быстро оглядевшись, не следит ли кто, отодвинул полог палатки и впустил гостя внутрь. Там на полу, устланном циновками, скрестив ноги, сидел Мансур и прихлёбывал чай из пиалы.
— Прошенька, — обрадовался тот, вскакивая. — Заждался я тебя, родной.
— Здоров, дядька Мансур! Ты чего здесь?
— Да тут такая история приключилась, — татарин замялся. — Решил погостить у вас в деревне. Папашу твоего повидать, деда. Соскучился, мочи нет!
— Так и ехал бы. За чем дело-то стало?
— Тебя ждал! Боюсь, один дороги не найду, — отвёл глаза Мансур. — Совсем старый стал.
— Темнишь, ох, темнишь, дядька, — рассмеялся Прохор. — Ну да ладно. Завтра днём обоз с пенькой в наши края идёт. С ним и тронемся.
— Не надо обоза, родной! Лошадки нас на окраине ждут-дожидаются. Дядька Мансур обо всё позаботился. Нынче ночью и поедем. Всю дорогу гулять-веселиться будем.
— Ох, чувствую, в копеечку такая затея встанет. Да чего уж!
— Денег, Прошенька, — извлёк из-за пазухи пачку ассигнаций Мансур, — на год хватит.
— Вижу, разбогател ты.
— Аллах милостив. Мулла говорит, живите праведно и будут вам райские сады.
— Верно говорит мулла, — усмехнулся Прохор. — Только, уж не обижайся, дядька Мансур, не совсем про тебя слова. Поведай-ка лучше, что за бурлаки по пристани рыщут, от кого у дедушки Фага прячешься и почему спешишь тайком отсюда убраться?
— Ах, родной! — всплеснул руками татарин. — Ничто от тебя не скроется, всё видишь, всё понимаешь. Но, поверь, ни в чём не виноват старый Мансур, всё само, по воле Аллаха произошло.
И он поведал, что несколько дней назад отправился вверх по реке навестить родственника.
— Запряг конька в телегу и качу себе не спеша.
— Погоди, — перебил его Прохор. — С каких пор ты верхом перестал ездить? Ни разу тебя на телеге не видел.
— Так телегу я в подарок вёз, — быстро нашёлся тот. — По случаю купил.
Ближе к вечеру Мансур притомился, и решил остановиться перекусить. Развёл на берегу огонь, согрел чай, достал лепёшку и приступил к трапезе.
— Сижу, пью чай, рекой любуюсь и тут, откуда ни возьмись, бурлаки баржу с табаком тянут. Идут мимо и рожи у всех злые-презлые. А, главное, смотрят на меня, как на собаку! Веришь, Прошенька? Показалось, даже, что камнем бросить могут. Будто их место занял, или чай здесь пить нельзя. Некоторые же, вообще носы воротят, словно я шайтан какой. И нет бы я им слово какое обидное сказал, или насмехаться стал. Нет! Сижу себе смирно, лепёшку ем.
— Выходит, обидели тебя бурлаки.
— Конечно! — Мансур засопел. — Нет, думаю, такое прощать никак нельзя. Дождался пока они подальше с баржей уйдут, выпряг коня и тихонечко леском их обошёл. Потом выехал на берег и погнал скакуна им навстречу. Обида меня жжёт, такая обида, хоть плачь. Вмиг долетел, выхватил кинжал и со всей силой по бечеве рубанул! Бурлаки, всей артелью, кувырком в песок, а баржу назад течением понесло. Пока они лаялись и мне грозились, налетела их баржа на отмель, да там и застряла.
— Ах, дядька Мансур, — рассмеялся Прохор, — вижу, долго ещё не будет на тебя укорота.
— Ты, Прошенька, слушай дальше.
Что бы снять баржу с мели, бурлаки принялись таскать табак на берег, а Мансур вернулся к своей стоянке. Допил чай, полежал на песочке, а с наступлением сумерек запряг коня в телегу и двинулся в путь.
— Еду себе и вдруг опять вижу этих бурлаков. Баржу они на глубокую воду вывели, но вместо того, что бы её загрузить и дальше идти, на тюках с табаком спать устраиваются. Тут меня снова зло разобрало. Получается, что невесть сколько придётся следом тащиться. Никакой возможности нет их обойти. Подогнал я телегу поближе к бурлацкому лагерю, спрятал в лесочке, а сам разделся и тихохонько до баржи по воде добрался. Запалил костерок на корме, тряпьём его завалил и на берег вернулся. Как только огонь полыхнул, проснулись бурлачки. Кто в чём был, бросились баржу тушить. Я же, чтобы домой порожняком не ехать, кинул в свою телегу несколько тюков с табаком, да и был таков.
— Несколько, говоришь?
— Клянусь, — сделал честные глаза Мансур. — Пока я в бурлацком тряпье рылся и артельные деньги искал, много времени потерял.
— Так ты и деньги у них забрал?
— Прошенька, да зачем они бурлакам?
Прохор ухмыльнулся.
— Давай, дядька Мансур, попробую эту историю по-иному пересказать. Прознал ты, что из Рассушина баржа с табаком пойдёт. Раздобыл телегу, выбрал на реке такое место с отмелью, что бы бурлаки там к вечеру оказались. Перерезал бечеву и баржу на мель посадил. Ночью, когда весь товар на берегу оказался, ты баржу подпалил. И пока пожар тушили, не только табак унёс, но и бурлацкие деньги прибрал. Табак же, как я понимаю, уже Фридриху продал.
— Тебя послушать, старый дядька Мансур шайтан, а не человек.
— Отец так и говорит, — подмигнул Прохор. — Ладно, отдыхай перед дорогой, а как стемнеет, в путь тронемся.
— Эх, Прошенька, — вздохнул Мансур, когда тот ушёл. — Надо было делать, как твой отец придумал. Не бурлацкие копейки искать, а быстрее табак грузить.