Ермолай (плотогонские истории)

Стоял тот самый тёплый сентябрьский день, когда вдруг понимаешь, что лето закончилось. Солнечно, тепло, но уже в воздухе плывёт аромат созревших яблок; устало покачиваются в палисадниках астры и блёклые ирисы; опасливо поглядывают на хозяек отъевшиеся свиньи. Ещё немного, и зарядят мелкие моросящие дожди, затем закружатся первые несмелые снежинки, и Волгу понемногу начнёт затягивать тонким ледком. Закурится печной дымок над плотогонскими деревнями, запахнет пирогами и брагой. Гуляй плотогон до самого зелёного мая!
Прохор, жмурясь под ласковым сентябрьским солнцем, стоял у бревенчатого забора, за которым гудели на десятки ладов плотогонские ряды. Хотелось вернуться на реку, оттолкнуться от берега и неспешно плыть на юг вслед за медленно исчезающим летом. Он вздохнул, закинул на плечо верный бамбуковый багор, и постучал в ворота.
— Ступай откуда пришёл, — раздался знакомый старческий голос. — Нечего тут.
— Вот я тебе щас пойду, — привычно ответил Прохор и шагнул в открывшийся створ. — Как тут сегодня? — спросил он, протягивая сторожу алтын.
— У Ермолая опять шумят.
— Не дерутся?
— Может быть, и подерутся.
Действительно у навеса, под которым работал материн крёстный, собралась изрядная толпа.
— Смотрите, православные, — голый по пояс рябой мужик, крутился, показывая всем своё плечо со свеженаколотым женским профилем. — Смотрите, что этот вурдалак плешивый наделал!
— Чего сразу вурдалак-то? — бурчал Ермолай, презрительно глядя на рябого.
— Я ему, подлецу, — продолжал выкрикивать мужик, — женину карточку фотографическую дал! Перенеси, говорю, образ любимой супруги мне на руку. А, теперь посмотрите, люди добрые, что вышло.
Он приложил фотографию к плечу и вскочил на лавку, что бы все смогли увидеть и сравнить творение Ермолая с оригиналом.
— И что? — возвысил голос мастер. — Чем плохо-то?
— Не похожа! — завизжал мужик. — Не моя это баба, сукин ты кот!
— Дай сюда, — вырвал у него карточку Ермолай. — Смотрите все. Платок у неё на голове с лебедями?
— С лебедями, — откликнулось сразу несколько голосов.
— И здесь такой же, — мастер указал на руку рябого. — Глаза у бабы круглые?
— Круглые.
— И здесь круглые. Нос, рот — всё в наличии. Чего ж тебе ещё?
— Не похожа! — взвился мужик. — У моей нос «уточкой», а у этой «картошкой».
— А я почем мог знать? — загремел Ермолай. — На карточке баба всей рожей повёрнута, а ты хотел, что бы на плече она боком была.
— Вот ему «боком» и вышло, — засмеялся кто-то.
— И деньги я взад не верну, — мрачно закончил Ермолай, скрещивая руки на груди.
— Братцы, — чуть не плача, взмолился рябой. — Что же делать-то? Как я супружнице теперь с чужой наколотой бабой покажусь?
Повисла тишина. Прохор, на всякий случай растолкав народ, протиснулся к Ермолаю и встал рядом.
— Может, поправишь как? — спросил он шёпотом. — Жаль мужика.
— Вот что, — Ермолай посмотрел на рябого, почесал грудь. — Давай я тебе на другом плече новую наколю. С «уточкой».
— А с этой что делать?
— Я бы мог дать совет, — раздался знакомый голос табачного торговца Фридриха. — Наложите на плечо компресс с увлажнённым порошком перманганата калия. Впоследствии вы будете иметь химический ожог, который полностью уничтожит рисунок.
— Немец, — зашелестело в толпе. — Немец-гад предлагает мужику руку химией сжечь.
— Не хотелось бы жечь-то, — вконец расстроился рябой.
— Вот человек, — ухмыльнулся Ермолай. — Всё ему не так! Может быть, ты, Проша, чего скажешь?
Прохор подошёл к мужику. Прищурившись, посмотрел на наколку, затем на фотографическую карточку.
— Как твою супругу величают? — наконец спросил он.
— Ольгой.
— Вот пусть Ермолай под портретом и наколет «Ольга».
Вокруг одобрительно зашумели, заволновались.
— Дело говоришь, — покрутил головой Ермолай, и, обращаясь к рябому, — Садись, подставляй руку, горе ты моё.
Он выложил перед собой несколько игл, открыл пузырёк с тушью.
— Отойдите все, — потребовал Ермолай. — Мне свет нужен.
Плотогоны покорно отступили, многие потянулись по своим делам. Рядом с кольщиком остались стоять только Прохор и Фридрих. Ермолай, взяв видавшую виды мокрую тряпицу, протёр рябому руку. На мгновение замер, водя иглой в воздухе, точно рисуя.
— Неинтересное у твоей жены имя, — взболтал он веточкой тушь в пузырьке. — Нет в букве «О» никакой красоты. Круг себе и круг. Вот, звали бы её Евдокией, так я бы с такой «Е» писать начал, потом бы глаз не оторвать.
Мужик сердито засопел.
— Отвернись, — развернул его голову кольщик. — В другую сторону дыши.
Взгляд Ермолая остановился на Фридрихе.
— Взять, к примеру, твою жену Эльзу. Имя, честно сказать, дрянь. Басурманское. Но буква «Э», она же сама на наколку просится. Такой выводится бочоночек, а кончики закручиваются, как усы у гороха. И сердце и глаз радуются. А чёрточка, что в серединке, чуточку назад отбрасывается. Точно цветок лазоревый распустился, а ветерок его колышет.
— Ну не чудо ли дивное? — он откинулся назад, любуясь только что выколотой буквой «Э».
— Супругу этого господина, — склонился к его уху Фридрих, — зовут Ольга. С буквы «О».
Ермолай, выронив из пальцев иглу, замер. Потом, обернувшись, глазами полными неподдельного горя, посмотрел на Прохора.
— Так даже лучше будет, дядя Ермолай, — мгновенно нашёлся тот. — Верно делаешь. «Это Оля». Чтоб уж наверняка.
— Я абсолютно согласен с Моисеем, — шепнул Фридрих. — У вас, молодой человек, очень бойкий ум.