Плотогон Прохор (ч. 4)

Прохор, проснувшийся с первыми лучами солнца, увидел, что мужики, забыв свой бочонок, исчезли, оставив на брёвнах клок одежды и старую чиненую-перечиненную шапку. Он вскочил на ноги и, вприпрыжку, добежал до дальнего края плота. Там задрал было рубаху, чтобы помочиться, как вдруг заметил, плывущих от берега трёх девок с узелками на головах. Побагровев, Прохор сделал вид, что собирался просто почесать живот. Девки залились смехом и принялись подтрунивать, убеждая не обращать на них внимания. Их звонкие крики и хохот, раскатившиеся по сонной реке, разбудили мать.
— Ну прямо чайки, — беззлобно проворчала она и добавила, обращаясь к Прохору, — А ты отныне по нужде в воду полезай. Места теперь пойдут людные. Завтра, Бог даст, в Рассушине будем.
Девки, добравшись до плота, вручили матери каравай тёплого хлеба и, сбившись в стайку, принялись хихикать, поглядывая на смущённого Прохора.
Зевая во весь рот, проснулся отец и, недовольно оглядев гостей, с кряхтением полез в реку. Впрочем, заметив забытый мужиками бочонок, немедленно просветлел лицом.
— Подавай, мать, завтракать! — весело гаркнул он. — Натощак все мысли о щах.
Прохор, получив краюху душистого хлеба и плошку с брагой, умостился на брёвнах подальше от девок, и, бездумно болтая ногами в воде, разглядывал раскинувшиеся по обоим берегам деревни. Там весело лаяли собаки, лениво переругивались с хозяйками сонные пастухи, с посвистом вышагивали на учения усатые солдаты. Иногда можно было заметить человека, сидящего в одном исподнем у самой реки. Дождавшись, когда плот подойдёт поближе, тот входил в воду и, держа над головой узелок с одеждой, пускался вплавь. В большинстве своём это были работные мужики с плотницкими топорами, портняжными иглами, ручными точилами, медными паяльниками и кожаными чересседельниками. Изредка мелькал платок кухарки, плывущей с трёхвёдерной кастрюлей или яркая шаль повивальной бабки. Все они, поклонившись, передавали нехитрую плату за проезд и рассаживались на плоту, заводя неспешные беседы. Мать деловито складывала в мешок узелки с творогом, баранки, пучки моркови, брусочки сала, варёные яйца.
К полудню, на плот вскарабкались два северных слепца с мальчонкой поводырём. Ударив по гусельным струнам, калики затянули бесконечную песню о неведомом Прохору Силуяне Мудром. Как внезапно выяснилось, этот Силуян был известен многим из плывущих, а главное, не всем он приходился по сердцу. Поднялась ругань, и кто-то уже рвал с головы шапку, другие сучили рукава, третьи зло сопели. И быть бы беде, не подплыви к плоту, держась за гриву конька, чернобородый татарин.
— Мансурка, брат! — завопил приметивший его отец. — Дай-ка я тебя обниму, друг сердечный.
Расталкивая ссорящихся мужиков, он помог гостю подняться на плот и троекратно расцеловал. Затем объявил, что конь друга тоже его друг, и принялся втаскивать жеребца на плот. Народ, забыв о ссоре, обрадовался новой забаве и одним махом вытащил коня из воды. Слепцов же, что бы высвободить место, отец бесцеремонно спихнул в реку.
— Помнишь, родной, — обнимал он татарина, — как нас бурлачки у плотины прижали? Да все с дубьём, сукины дети!
— Было дело, — скалил белоснежные зубы Мансур.
— Эх, ребятушки! — заорал отец, сверкая глазами. — Сегодня гулять будем!
Он кулаком вышиб из бочонка с брагой крышку и опрокинул туда поясную флягу с водкой.
— У кого чего есть, лей прямо сюда, — скомандовал он.
Народ, оживившись, развязал заплечные мешки, и грянуло веселье. Шлёпая мокрыми лаптями, пошли вприсядку мужики; заголосили частушки бабы; выбили дробь ложками старики; завизжали, подбоченившись девки. Гуляли, как ведётся на Руси, будто в последний раз. Рвали на груди рубахи; обнявшись, всей гурьбой прыгали в воду; затевались играть в горелки, но тут же бросали; валились в «кучу малу»; плакали и целовались. Последнее, что запомнил Прохор, проваливаясь в тяжёлый хмельной сон — отца с Мансуром, скачущих верхом по брёвнам плота...
Проснулись рано и легко. Целебный волжский ветер выдул за ночь из голов сивушную дурь. Перешучиваясь, умылись и сообща устроились завтракать, поглядывая туда, где на холмах разгорались под первыми лучами солнца золотые купола рассушинских храмов.
— Навались, православные, — хрустел отец огурцом. — Как в брюхе ни тесно, а все есть место.
Мужики, согласно кивая, степенно лупили яйца, резали хлеб, чистили вяленую рыбу. Вчерашний нежданный праздник, словно породнил их, сложив в одну большую семью. Всяк старался передать товарищу кусок потолще и посытнее. Бабы же, перекусив на скорую руку, принялись мести плоты, сбрасывая в воду огрызки, шелуху семечек и яичную скорлупу.
Насытившись и прибравшись, связали одежду в узлы, чтоб вплавь добраться до берега, чем страшно разобидели отца.
— Кто со мной плывёт, вовек ног не замочит! — бушевал он. — Сейчас пристанем, как баре на землю сойдёте.
Направив плот к берегу, отец высмотрел в зарослях ольхи деревянные мостки, на которых бабы полощут бельё, и, ловко орудуя багром, причалил к ним.
Народ потянулся на берег, чинно раскланиваясь с хозяевами и желая лёгкой дороги. Последним съехал Мансур, лихо прогнав коня через весь плот и, минуя мостки, махнув прямо на берег.
— Ещё увидимся, брат! — помахал он рукой.
— Хяерле юл, — вздохнул отец.
— До свидания, — прокричал Прохор, сжимая в ладони тяжёлый серебряный рубль, подаренный Мансуром.
Где-то вдалеке, на звоннице, ударил колокол, зовя прихожан на службу.
— Надо и нам поспешать, — перекрестилась мать. — День сегодня долгохонький будет.
— Вот, как поступим, — отец налёг на багор, отталкиваясь от берега. — Я тебя с Прошкой на пристани у торговых рядов ссажу, а сам прямиком к дровяным лабазам. Расторгуюсь, и к вам подойду.
— Цену-то держи, — нахмурилась мать.
— Ужо без тебя знаю.
Если бы Прошка не таращился на появляющийся из-за поворота Кремль, то заметил бы, как лица родителей суровеют; появляются, разгладившиеся во время пути, морщины; углы губ опускаются вниз.