Побеги

(в соавторстве с Комаровой)

Она принесла с собой водку и бумажный кулёк спелого крыжовника. Сказала: «Угощайся!» Я взял одну тонкокожую ягоду, которая тут же лопнула.

Сказала: «Неуклюжий!» — и поцеловала сухими черточками губ, принесла на них лето, одарила им, благословила. «Эти точно не лопнут», — подумал, и сразу захотелось водкой удержать её поцелуй, выпить и засвидетельствовать его. Рюмка горькой, как автограф на память.

Под моими пальцами, сладкими от сока крыжовника, ее тело пело, выгибалось, рвалось ввысь, и только одна мысль не давала мне рухнуть в жаркое забытье: я не мог удержать в памяти ее имя — силился, но оно словно пряталось за другими словами. Потом, остывая на заляпанных спермой простынях, я понял, в чем было дело: имя неважно, секс неважен, водка не важна. Важен факт неодиночества на несколько часов.

Поглаживая хрупкое плечо, я всматривался в окружающую темноту: она знала об одиночестве больше меня, потому что была приговорена к нему с начала времён. Ее кровь, блуждая по телу, согревала меня, невидимыми энергетическими пучками связывалась с моим телом, транслируя необходимое тепло. Длины пучков хватало, чтобы дойти до балкона и покурить, они истончались, но держали.

Когда я последний раз спускался к подъезду, видел людей, ходил по улице? Этот вопрос заставил меня обернуться и посмотреть на распластанное на кровати тело — моего тюремщика. После трёх раз её бёдра уже не казались такими манящими, грудь выглядела обыденно, а глаза даже немного поднадоели. «Поскорее бы она уснула, что ли!»

Дыхание замедлялось, она погружалась в сон, и только ядовитое жало на конце хвоста, нацеленное в мою сторону, будто бодрствовало и готовилось предотвратить возможный побег. Жало покоилось на позвонках упреков, слез, обид, обвинений — всего того, что делало меня несчастным, виноватым перед этим племенем манипуляторов.

Мой взгляд упал на канцелярский нож, которым она обрезала молодые побеги лука, выставленного на балкон. Ее кровь. Я нуждаюсь в ней больше чем она, намного сильнее, ведь она прожила тёплую уютную жизнь, а я знал лишь холод и стынь пустующих съемных квартир.

Я беру нож в левую руку и медленно иду в комнату. Под бумажно-прозрачной кожей шеи бьется сосуд, и он не хуже меня знает, что дальше. Дальше праздник, феерия, чудо обновления в новом перерождении и для меня, и для неё. Нож входит в плоть, как в масло... стоп, это и есть масло!

Масло и ополовиненная бутылка водки. Я сижу на пуфе за журнальным столиком: левой рукой тычу в масляный кирпич на блюдечке канцелярским ножом, в правой держу кусок ржаного хлеба с двумя стрелками зеленого лука, смотрю на пустую кровать. Раздавленный крыжовник нарисовал что-то импрессионистическое на простынях.

С улицы доносится рёв полицейской сирены и женский крик, масло оплывает и становится бесформенным. Я продолжаю ждать чего-то, ведь не приснилось же мне. Лёгкие шаги, и вкус ее губ, и тёплая влага, в которую я падал столько дней и ночей.

Я встал, подошёл к кровати, поднял и понюхал подушку: все верно, терпкий древесно-пряный аромат её духов.

Вспомнил: я убил ее вчера.

Она была потной и грязной, воняющей похотью и блудом, я вымыл её в ванной и повесил сушиться на балконе на рыбных крюках, а теперь они пришли за ней. Ублюдки, раньше вы о ней и не вспоминали и только сейчас, после очищения, она вам вдруг понадобилась!