Лемминги - гл.11, 12 и 12.2
Глава 11. Пластмассовый шар
По плану значился район с парками и зелёными зонами — вот в парк он и отправился. С перекинутой через плечо сумкой он прошёлся туда-сюда по дорожкам и сырым тропинкам. Место поутру оказалось малолюдным; лишь иногда мимо Ильи спешно проходили то школьники, то взрослые в офисно-белых рубашках, блестящих в раннем солнце. Дышалось так свободно, что Илья подумал было — здесь вовсе не может быть леммингов. Откуда им в таком живом месте взяться?
Наконец, он остановился на краю детской площадки: рядом две дорожки, много скамеек — место обещало быть людным. Он ещё прошёлся вперёд-назад, мимо разноцветных опор качелей, мимо прогнутого чьим-то усердием турника, огляделся — всё было спокойно. Редкие гуляющие бродили по дорожкам. Настороженно принюхиваясь, пробежал доберман — уши торчком.
Можно было приступать к чтению.
Заняв скамейку, он впился в книгу и вскоре понял, что закончит её раньше прошлой: сцены извращённого телесного насилия здесь можно было пропускать, не путаясь в сюжете. В такие моменты Илья просто поднимал голову и осматривал территорию, наощупь пролистывая страницу-другую. Итак, в небольших промежутках между знойными вставками развивался замысловатый мистический детектив. Необъяснимое чутьё смерти вело следователя сквозь кварталы опиумистов, но главными уликами становились не отпечатки пальцев — нет, голоса из ниоткуда, случайности, обрывки звуков, ощущения. Прямо перекличка с его собственной историей. Как будто рассказанная от лица человека, обратного ему самому. Отрешившись от неприятных деталей, Илья уже почти волновался за исход дела, он всё реже поднимал взгляд, он уже не помнил, что рабочий день в разгаре... но вдруг понял, что повествование рассыпается обрывками галлюцинаций. Илья напоследок заглянул в концовку, ничего не понял, окончательно разочаровался и отправил томик в сумку.
Безлюдная площадка потихоньку наполнялась детьми, бабушками, мамами. Мимо Ильи пробежала малышка в кофте поверх платья. Кофту украшала нашитая тряпичная стрекоза, блестящие набивные крылья трепыхались на бегу. Забавно.
Наступил черёд третьей книги. Здесь слова распадались и собирались заново хороводами околесицы. Сама их рассечённость, перекрученность навевала ощущение крайней, противоестественной нечистоты. Читать было — что болото месить, которому конца-краю не видно. Теперь Илья прерывался, чтобы осмотреться, после каждых нескольких строк. И не напрасно. Один из прохожих пересекал площадку, загребая крупными мохнатыми лапами. В остальном это был обычный мужчина в ветровке, лет на десять старше Ильи. Кажется, он пытался бежать трусцой, да вот лапы заплетались. Превращение не выглядело серьёзным, однако сам вид упрямо бегущего лемминга заставлял сердце сжаться. Илья вскочил со скамейки, сгребая книги в сумку. В два счёта он нагнал лемминга.
— Мне нужно вам кое-что сказать! — выпалил он, не задумываясь.
— А? — удивился мужчина. Он приостановился, тяжело дыша.
— Так... Это самое...
Но ни единой связной фразы не приходило на ум — всё распадалось на глоссолалии. Под лапами изловленного скрипнули камешки. «Хоть что-нибудь, пожалуйста!» — взмолился Илья. Откуда-то из памяти всплыла пословица, едва ли уместная, но тянуть молчание было нельзя.
— В ногах правды нет, — сообщил Илья недоумевающему бегуну. — Вот.
— В каком смысле?
— Ну, это самое... Вы же от какой-то проблемы бежите на самом деле? Просто когда тренируются ради здоровья, то не доводят же до полного изнурения. Хочу сказать, вы обратите внимание на себя, что ли. Вот притормозите, пожалуйста, и разберитесь, от чего или от кого сбежать пытаетесь, и не осталось ли за спиной важного чего-то. Потому что если осталось, то надо этим заняться, а не пытаться кому-то что-то доказать сверх возможностей! Ни себе, ни другим доказывать не надо. Надо просто делать. Вот, что я хотел вам сказать.
Слова тащились с трудом, как шнурок из швейного короба, где давным-давно перепутаны все катушки.
— Ты чё, гонишь? — озадаченно переспросил мужчина. — Типа намекаешь, что я размазня, или что? Тебя, что ли, Серый подослал?
— Наоборот, я говорю про то, как стать сильнее, — пояснил Илья, наконец уловив настроение. — Нащупать свои слабости — и закрыть их, определить ценности — защитить их. Это — настоящее, а имидж — он надуманный.
Мужчина повертел в пальцах застёжку ветровки. Лапа его нетерпеливо скребла пыль.
— Выбор за вами, — завершил Илья, торопясь избежать новых вопросов. Тут же развернулся и отправился, не оглядываясь, искать новую скамейку подальше отсюда.
— Мутный типочек, но как догадался... — услышал он бормотание за спиной.
Преобразования на этот раз не случилось, но Илья был уверен: лемминг призадумается и сам найдёт дорогу обратно, в людское. Так бывает. Это нормально. Всё будет хорошо.
Он шёл по разбитым плитам дорожки. Над головой смыкались ветки каштанов, в зелёной глубине отрывисто вскрикивал дятел. Илья заметил улитку, ползущую через дорожку, остановился и поднял её, но холодное прикосновение слизня показалось неприятным. Он отправил улитку на лист лопуха. Нет, расслабиться не удавалось: прочитанное крутилось в голове, строки ложились тёмным покровом — куда темней, чем прохладные каштановые тени.
Ладно, для себя он кое-что понял. Другой вопрос: что в подобном чтиве увидят лемминги.
Очень осторожно, словно проводя ладонью над кастрюлей кипятка, Илья вызвал в себе мышление лемминга, каким он его себе представлял.
...Мечется душа, играет со смертью не то в прятки, не то в поддавки. Ходит по краю, ищет, как бы прикоснуться к мертвенному холоду — но пока ещё не насовсем, не с головой в омут, а лапы смочить о воды Стикса. Ищет — и находит историю. Слово за слово — болезненное любопытство погружает лемминга в мир искажённой логики автора. Но не как исследователя, вроде Ильи. Нет, подобное тянется к подобному, каждая негативная деталь манит лемминговую сущность, формирует её, уточняет. Потому здесь лемминг обретает плоть, здесь его стихия, человек же не находит себе пищи. Убеждается: нет пристанища людской душе. Человек задрёмывает на берегу сонного Стикса, повествование — колыбельная ему, а взамен пробуждается лемминг...
Мягкое потёрлось о джинсину, заставив Илью вынырнуть из мрачного потока. Косматый рыжий пудель обнюхивал его щиколотку розовым носом.
— Хороший пёсик, — грустно сказал Илья, потрепав кудрявую голову пса, и двинулся дальше, вновь погружаясь в размышления.
Какова, оказывается, мощь слов! Сама их форма передаёт смысл. Когда она искажается, скрежещет — возникает больное чувство, какого в жизни нарочно не встретишь, нет ему названия. Удивительная власть дана человеку над собой и себе подобными. Сплетая слова, автор ткёт невиданные новые пространства. Иные из них подобны настоящему миру — и всё-таки отличаются, будто подсмотрены через толстую, щерблёную призму. Может, там, за печатной машинкой или компьютером сидел лемминг: травил себя нехваткой сна да изливал бессонницу на страницы. Может, это-то его и удерживало от скорого падения! Не его вина, что слова так хорошо передают внутренний мир!
Так. Вроде, разобрался. Плохо, конечно, что Полина читает лемминговую прозу, ведь она сама в группе риска. Но хорошо, что теперь прояснился возможный стимул преобразования для неё... С этим можно работать.
Илья вдохнул поглубже листвяных запахов, чтобы проветрить голову. Разлитое в воздухе тепло проникло в складки одежды, под ногами проминались упругие пятачки мха, ко слуху вернулись звуки деревьев, птиц, людей. В глубине парка послышался гулкий лай, тут же — взвизг собачки помельче, голоса. «Она просто играет!» — кто-то оправдывался, нет — настаивал. Солнце едва просачивалось сквозь ветки.
С каштановой тропы Илья вышел на ещё одну аллею на самом краю парка, заросшем кустарником. Отсюда видна была широкая улица — пыхтела оживлённым движением, качала гроздями висячих светофоров, щетинилась троллейбусными опорами, рекламными столбами. «Веселиться нужно ночью. Клуб Космос», — сообщал билборд с неестественно худой девушкой. Высотки на той стороне казались белыми башнями — грозовая туча наползала на них, оттеняя. Скоро ливанёт, пора возвращаться домой или основательно где-нибудь укрыться.
Илья выбрал второе. Он вспомнил, что неподалёку должен находиться Дом Быта. Прошёлся вдоль проспекта и действительно заметил вдали башенку, смутно знакомую по детству. Туда и двинулся.
Вскоре он уже стоял перед невысоким, зато длинным зданием. На нём до сих пор держалась облицовка — такой себе мрамор на сливочном масле под названием травертин. Правда, сейчас фасад облепили красные и жёлтые вывески, как будто жители района не знали без них, что внутри. Прокат видеоигр и фильмов, парикмахерские, швейная мастерская, ксерокопия, а главное — новенький супермаркет. Отличное место для охоты на леммингов: хватает народу даже в рабочее время, в случае неудачи легко затеряться. Только бы не попался слишком конфликтный зверь, а то придётся уворачиваться от охранника.
Зайдя внутрь, Илья долго не мог собрать в одну картинку лабиринт павильонов, прилавков, открытых стоек посреди прохода. Каждая торговая площадка силилась навести свой порядок, отчего порядка не получалось вообще. Зал первого этажа и по виду, и на слух напоминал сказку «Звери варили компот».
Одежда. Обувь.
Стойка с мобильными телефонами. Половина — облезлые подержанные аппараты. Илья изучил ценники, прикинул — нет, не влезает в расходы. У него ещё оставались бабкины сбережения, но мало ли что.
Бижутерия. Снова одежда.
Зоомагазинчик. В витрине разместили пару аквариумов. В аквариумах на витрине загадочно поблескивали юркие гуппи и солидные барбусы, из глубины магазина доносилась перекличка попугайчиков. Илья заглянул внутрь — поглазеть. Над кассой он заметил объявление:
«Поступили в продажу! ХИТ СЕЗОНА!
Шарик прогулочный для хомяка»
Игрушка? А разве хомяки играют с мячиками? Недоумение победило, Илья подошёл к кассе и спросил:
— Что такое прогулочный шарик?
Продавщица, надвинув очки, достала из-под прилавка полупрозрачную пластиковую сферу размером с дыню, только цветом поярче.
— Смотрите, вот так он открывается... — Дыня-пустышка треснула пополам. — Хомячка мы туда запускаем и просто оставляем на полу. Он будет лапками перебирать, шарик покатится. Таким образом хомячок свободно гуляет по квартире.
— Свободно... Ну-ну.
— Дырочки для воздуха есть. Будете брать?
— У меня и хомяка-то нет, — неловко усмехнулся Илья, ретируясь обратно в проход. Шар ему не понравился. Беспокойная мысль, неясная, как струйка сквозняка... Нет — не поймать в груде прочих впечатлений.
Он побрёл дальше и через десяток шагов, за поворотом, упёрся в канат. На перегороженном участке прохода расставили стремянку, малярскую утварь. Окрашивали стены почему-то в чёрный. На канате висело объявление: «Скоро Открытие», чего открывают, для кого — непонятно... Беспокойная мысль вдруг воспряла, поманила и тут же снова исчезла, оставив неуютную зябкость.
Пришлось идти обратно. Вон она, стрелка на супермаркет, за другой поворот направляет. Рядом снова одежда — модный бутик. Уморительно, что пригоршю сезонных приличий обозвали термином из экономики. «Мода» — это же среднее значение, типа медианы, что-то скучное и скученное. Но попробуй, выбейся за него слишком сильно — неинтересным обзовут тебя. Всё наоборот!
«За модной серией пришли? Её сейчас молодёжь очень хорошо разбирает», — вспомнил он вдруг. Кинулся открывать сумку, застёжка чуть не выскользнула из поспешных пальцев. Книгу, любую из трёх! Вот, точно: «Переворачивает установки»...
Значит, когда всё наоборот — это модно, а точнее — усреднённо? Общепринято?
Мимо него протопала, размахивая руками, девчонка лет четырнадцати с рюкзачком на плечах — видно, только из школы. Тонкий носик так и вертелся во все стороны, хотя каскад пушистых волос, подстриженных наискось, лез школьнице в глаза. Под бутиком она притормозила, чтобы громко вздохнуть, потом кинулась догонять женщину в старом тканевом пальто, но при макияже — мать, вероятно.
В девочке просматривалось что-то неуловимо мышиное. Посмотрим! Илья потихоньку двинулся следом. Вышло удачно: они вошли в супермаркет, а там, среди полок, можно было встать в стороне, подслушать беседу и оценить ситуацию.
Мать и дочь прошли мимо продуктовых рядов, ненадолго задержались около сувениров. Илья сделал вид, что листает плакаты, но перестал, обнаружив среди них рисунок скелета с пачкой денег. «Коси и забивай», — ухмылялся скелет. В углу с косметикой и банным товаром они наконец остановились. Школьница бесцельно шаталась вокруг матери, подпевая магазинным динамикам: «Девочки-стрекозки, всех под каблучок». Вдруг остановилась и дёрнула женщину за рукав.
— Мам, мам, слышишь? Давай мне вот эту тоналку купим. В смысле, нельзя? Никакой не мусор, мам, это чтобы ровный тон, без него стыдно! Ах так? Значит, ты меня не любишь. Так и знала.
— Люблю, потому и не куплю, — устало отмахнулась женщина. — Тебе для чистой кожи витаминчики нужны, на них я потратиться согласна, а на взрослые выкрутасы — нет, уволь. Пускай твои беспризорные подружки мазюкаются, кожу портят.
— Ха-ха! Они не беспризорные, мам, они-то как раз мажорки. У них предки в ты-ысячу раз луч-ш-ше. — Девчонка уже шипела от злости. — Ты всё с ног на голову ставишь!
— Эх, доча-доча, это ты всё перевернула, а я всё-таки жизнь повидала, знаю. Откупаются от них подарками, какая там любовь... Так, выбирай давай, вот эту шампуню подарим тёть Наде или ту?
В другое время Илья бы посочувствовал девочке без верных подруг, порадовался бы терпеливости матери. Сейчас он думал о том, как неодинаково обе понимают мир. С леммингами та же беда! Перевёрнуты они относительно большинства людей, иначе не скажешь! А сами-то видят вверх тормашками каждого, кроме себя и нескольких себе подобных... Вроде авторов контркультурной серии, где словами сотканы отдельные пространства — охватывают читателя, как пластмассовый шарик — хомячка...
— М-м... Да, это клёвый. Видишь, тут нарисовано «Джонсон энд Джонсон».
— И чего?
— Того! Рекламу, что ли, не смотрела? Волосы такие — вжух!
Илья прекратил слушать. Ему захотелось вообще уйти из магазина. Все вокруг означало не то, не так.
Нет, не только в книгах самодельные пространства — повсюду! Они в разговорах и репортажах. В криминальных сериалах и модных песнях на радио. Они в шутках и слухах, в обвинениях и поощрениях. Хочешь, не хочешь — словесные реальности других людей окутывают нас, влияют на решения, вкусы, на само направление пути. Иногда слипаются, как мыльные пузыри, иногда отталкивают друг друга противоречиями, мешая объединиться. Каждый из рода людского — прядильщик и ткач, не отдавая себе в том отчёта.
Жаркий трепет пробежал по коже.
Кажется, он со школьных лет об этом знал. Когда телевизор рассказывал о взрывах в Секторе Газа, или о коварстве богатых семей Санта-Барбары, или о бандитских разборках в Петербурге — Илья доставал подаренный дедом кассетный плеер, надевал наушники и раскрывал книгу о чудесных вселенных. Или разглядывал открытки, которыми обклеил заднюю стенку шкафа к неудовольствию бабки — до сих пор там висят. В такой обстановке он перебирал события дня. Каждой неприятности — по своему объяснению. Каждому человеку, обидевшему его или кого другого — по личному оправданию. Становилось легче, и он чувствовал, что сохраняет себя неизменным, пока остальные, вырастая, ожесточаются. Так проходило мимо всё искусственное, надуманное, как будто Илья стремился избежать всех пузырей вообще. Неудивительно, что в колледже он уже не понимал, о каких фильмах и песнях толкуют одногруппники, хотя абсолютно все кругом знали...
И тут всё встало на свои места.
Глава 12. Клеть сердца
И тут всё встало на свои места.
Построенный обществом мир, его культура — всего лишь плетёный купол. Высказанное словами рождает нить, по которой настоящий или выдуманный смысл пробрасывается от человека к человеку, снова и снова — пока не опутает всех вокруг. Собственные рассуждения человека наматывают на него личный небольшой кокон, ближе которого ничего нет. Чем он толще, тем сложнее обитателю мотка понять других.
Волнуясь, Илья заходил по проходу, не глядя вокруг, не замечая резкого запаха мыла и порошков.
Вот оно, вот объяснение, почему лемминги так глухи ко всем прямым указаниям на их изменённость. Идея отторжения жизни становится частью их персонального мира, прошивает его, ощущаясь как нечто близкое, правильное. Мортидо поражает миры, как моль — шерстяные клубки, и помогает лишь замена этих смысловых нитей противоположными. Заговорить с леммингом на языке его проблем и тайных страданий — но голосом серебристо звенящим, чтобы позволить живой силе внедриться, подорвать кокон изнутри. Так?
Ох, как это сложно.
А ведь если продолжить эту мысль, то получится, что леммингова шкурка — это и есть понятийный кокон, в котором разрослась идея самоуничтожения. Потакая тяге к небытию, человек наращивает на себе мертвенные смыслы, будто шерсть.
Хорошо, а как в этой модели проявляется обрыв, притягивающий леммингов? Может, когда личный мир человека целиком посвящён отторжению жизни — внутри кокона разверзается дыра, и...
Ох, как это страшно.
Илья потёр ладонью лоб, который уже начал гореть от напряжения. Нет, логики в этом было мало. Бездна — не отдельная сущность, чтобы возникать или исчезать, а просто влекущее состояние небытия. Подобное к подобному. Так? Если считать её разумным существом, сразу получалось бы, что небытие, желая воплотиться, сознательно охотится на людей...
Как хищник.
Нет, нет, это слишком. Это уже какой-то бред.
Можно ещё вот как представить, думал он, в третий раз проходя мимо стеллажей с гелями и шампунями. Вот модель: огромная пластиковая сфера, в котором сидят не хомячки — люди. Каждый топочет, как придётся, но стремятся они в целом к одному и тому же... Счастью, или... В общем, шар кое-как движется, но тут внутри появляются эти несчастные, озверевшие. Несется лавина рыжих спинок, мелькают лапки, сообщая шару одно-единственное известное леммингу направление. Таким образом, всё катится в пропасть. Все остальные обитатели пластика вынужденно берут тот же курс, потому что нутро шара — их единственная правда.
Игрушка человечества превращается в ловушку.
Поражённый собственными выводами, Илья резко развернулся. Раздался тяжёлый стук, как будто действительно упало ядро. Настолько синхронно с мыслями, что Илья шарахнулся в сторону, тут же посыпалось мелкое, тогда он наконец очнулся.
Тьфу ты! Всего лишь сумкой сшиб бутылку жидкого мыла с полки. Зацепил дозатор в этой теснотище, наверное, а потом ещё смахнул несколько брусков хозяйственного. Всё ли цело? Илья бросился собирать товар с пола, но замер: над ним стоял охранник. Старик осматривал Илью с ног до головы, будто нашкодившего школьника, особенно задерживаясь на сумке, выпуклой от книг.
— Сумочку, пожалуйста, раскройте, — потребовал он.
— Не проблема, — буркнул Илья, подымаясь и запихивая бутылку на полку. — Видите? Книги. Вообще не ваш ассортимент.
Вдруг он вспомнил, как боялась Полина, что о её контркультурных интересах узнают посторонние. Он потянул сумку из цепких пальцев и захлопнул крышку.
— Почему не наш, там в зале есть похожие книги. — Рука охранника легла на рацию. — Пойдёмте на рамочку, молодой человек.
— Пойдёмте, — согласился Илья как можно спокойнее, но сам внутренне дрогнул. Рамки супермаркетов имели манеру пищать, когда им вздумается. Сейчас вообще не до того! Мир в опасности, а его, единственного, кто знает об этом, подвергают дурацким досмотрам!
В итоге рамка безропотно выпустила его из магазина, но дрожь под ложечкой не подумала рассосаться. Его заметили в странной ситуации — значит, на сегодня дежурству в этом районе конец. Илья быстрым шагом дошёл до выхода из здания. У дверей никто не толпился, на цветном бетоне пола растеклись грязные лужицы, а снаружи шёл ливень.
Илья оперся на стену у двери, уставив невидящий взгляд на посеревшую улицу. Ему было тошно — не из-за охранника, а из-за того, о чём он все эти дни старался не думать.
В соседнем городе девятнадцать дыр разверзлось одновременно. Взорвались связи между людьми, событиями, возможностями. Один шаг, мгновение — исчезли тысячи вариантов будущего для сотен близких или незнакомцев. Тысячи нитей судьбы вынуты из ткани, и корчится людское полотно, безуспешно залатывая раны. У кого-то не окажется друга, который должен был через пару лет появиться. Кто-то не встретит любовь всей жизни — она не дошла до нужного места и года. Не хватит специалиста, не передастся опыт, не подсядет случайный попутчик. Такой вот эффект бабочки. Вместо чего угодно, плохого или хорошего — ничто.
Что, если это повторится? Раз, другой, третий — пока не станет неотъемлемой частью людского мира?
Слоган известной станции донёсся из ближайшей лавки: «...радио. Всё будет хорошо». Илья, отогнув пальцем ворот водолазки, перевёл дыхание. Что-то подкинет ему на этот раз чужой приёмник? Он высунулся из-за угла и разглядел его — китайский, на аккумуляторе, с фонарём на боку. Наконец, потянулось тихое: «И такси и ноль-три, все готовы к атаке; и дома в серебре от дождя заблестят, затанцуют устало...». Безжизненный тембр горчил, как увядшие листья. «Выбил окна рассвет — ночь не стала короче». Это купол тянулся к Илье пластмассовыми нитями.
Да гори ты огнём, пластмасса!
Забыв о дожде, о книгах в сумке, он оттолкнулся от стены и распахнул дверь.
Музыка, духота, лишнее внимание — всё осталось позади. Дождь звонко бил по козырьку, тормошил землю на клумбах, а та просыпалась, потягивалась ростками. Городской воздух набухал ирисами, розами, гарью машин, далёким запахом сварки. Редкие прохожие метались вдоль проезжей части, уворачивались от поднятых автомобилями всплесков, стремились нырнуть кто в маршрутку, кто в проулок. Над высоткой мелькнул обрывок молнии — блестящая жилка. Случайные брызги охлаждали лоб, дотрагивались до кончиков пальцев, но не проникали в горячую грудь. Вот чему Илья принадлежал, а не плоской реальности картинок и слоганов. Вот по этому миру разливалась драгоценная звонкость, она затекала равно в ложбины у корней деревьев и под крыши зданий, где ютились птицы. И дело было вовсе не в ливне.
Выходя из-под защиты козырька, он крепко прижал сумку к животу, безуспешно пытаясь накрыть её полой куртки, уберечь от воды.
Ладонь ощутила у дна нечто округлое, совсем по форме не схожее с картонными корешками. Это его удивило. Сунув другую руку внутрь, Илья нащупал в самой глубине сумки то, чего он туда вроде бы не клал. Он потащил. Да, зонт. Откуда? Впрочем, действительно... Кажется, утром, нет, вечером. А что весь день проходил с ним, не замечая — так зонт небольшой, утонул в подкладке сумки, придавился книгами. Неважно. В конце концов, с Ильёй такое уже бывало за последние полгода не раз. Всё нужное словно само оказывалось под рукой.
Он раскрыл над собой зонт — собственный тканевый купол. Отсёк непогоду, двинулся сквозь водную занавесь. Нельзя, наверное, винить окружающих в пристрастии к окукливанию, тем более — леммингов. Они же не планируют глобальную катастрофу, бедняги, им хватает трагедии собственного существования. О грустный, неуправляемый мирок посреди бескрайнего мира...
Ладно. Не надо никакого «гори оно огнём», там же всё-таки внутри люди.
Дорожку в рытвинах залило водой, раскиданный кругом мусор намок, из-под прибитого дождём пакета на газоне безжизненно торчало измятое голубиное крыло. Ветер трепал уголок рекламного плаката на фонарном столбе. Кто-то жирными линиями изобразил глаз на лбу белокурой певицы. Рисунок размыло, чернила подтекали, словно из переполненной чаши.
Петляя среди луж, Илья двигался к остановке, а волокна мортидо тянулись следом, вились по улицам, лезли под ноги. Внимание сжималось в точку, цепляясь за фрагменты улицы, как петля свитера за гвозди. Память вспучивалась образами прошлых тревожных находок. Кожанка хищника, крепкие подошвы. Что конкретно тот говорил? Надо было сразу записать. Профессор записал бы. Птичьи тельца, надписи на стенах, строки из журнала «Танатос», из ксерокопий на стене проходной. Да Илья помыслить не мог, что все эти отдельные выбросы чьего-то дурного настроения можно уложить в систему. Возможно, в нитяной карте Титарева был-таки практический смысл.
Дома он на всякий случай разложил книги раскрытыми по кухонному столу, чтобы выпарить сырость. Квартира за его отсутствие настыла, Илья, ёжась в подмокшей одежде, зажёг газ и начал варить себе снедь из вчерашних покупок.
Он был голоден и не хотел по невнимательности сжечь ещё один обед, но следить за кипением гречки было скучно. Скучнее даже, чем предисловия, которые он в любых книгах пролистывал из привычки. Поэтому сейчас Илья, отвлекаясь от созерцания кастрюли, машинально поглядывал на буквенное полотно первых страниц. Вполглаза прожевал исторические сведения, открыл дальше — а дальше шло обращение автора. Нет, скучно, скучно. Какой прок, например, с такого: «Эта книга посвящается древним...». Гм, опять древности, опять история... Хотя... Чего?!
«Темному Ангелу всего, что выделяется и гниет, Богу Разложения, Богу Будущего, что едет верхом на шепчущем южном ветре, Богу Лихорадок и Чумы. Всем писателям, и художникам, и практикующим магию, через которых являются эти духи.»
Озадаченный, Илья повертел страницы туда-сюда. Действительно не часть выдуманного повествования, а эпиграф, авторская речь.
Всего пару часов назад он видел за текстом слабого грызуна в игрушечном шарике жутких образов, а мордочка-то оскалилась навстречу.
Да, обернулась пастью хищника. Магия, тот тип в берцах что-то говорил про магию! Вот, значит, как — хищники тоже создают словесные миры. Значит, все эти странные андерграундные распечатки, малотиражные сборники о зле, выплеснутом в общественное сознание — могут быть работой хищников. Он же читал! Читал сквозь пальцы, нехотя, думая о том, что лемминги разные, теорию о них не составить...
Лемминги разные, но бездна, в которую они летят, едина.
Профессор-то был прав, что собирал эти свидетельства. Абсолютно прав. Илья уронил книгу обратно на стол, метнулся к плите, погасил конфорку — ну его, этот обед, не до того сейчас. Зацепив плечом дверной косяк, вылетел в коридор, к телефону.
Непривычно тяжёлая трубка ухала прерывистыми гудками так долго, что Илье стало казаться — это стук из-под рёбер отдаётся в проводах. Только бы Евгений Витальевич ответил, думал он, но в глубине души надеялся, что гудки не оборвутся. Наконец в трубке щёлкнуло.
— Евгений Витальевич, я должен признаться вам в одной ошибке, — заговорил Илья после короткого приветствия.
— Хм?
— Я... Очень невнимательно изучал все те книги, которыми вы меня снабжали. Честно говоря, они казались бесполезными. Я думал, это вроде всех этих боевиков по телевизору. Просто средство для разжигания крови. Для эмоций.
В трубке кашлянули.
— Ну что ж ты так, Илья! Они, на мой взгляд, действительно важны для изучения. Было бы неплохо, если бы ты впредь побольше прислушивался. Это ведь не ради меня, а ради дела, и кому, как не тебе знать его важность. Всё-таки мои соображения подкреплены определённым опытом. Ты согласен? ...Алло?
— Да, — Илья наконец отозвался. — Да, слушаю вас.
Ему хотелось положить трубку как можно скорее.
— Я ведь уже говорил тебе: литература — не просто развлечение, она содержит знания. Художественные произведения покажут тебе такие случаи, такие связи между идеями, событиями, характерами, каких ты — при всём уважении к твоей работе! — не найдёшь на улицах. Между прочим, ещё Достоевский писал: «Человек до безумия любит страдание» — уж тебе-то эти слова должны быть понятны. Что ж, позволь тогда узнать, что же привело тебя к пониманию ошибки?
— Ознакомился со всяким контркультурным чтивом, вот сам и убедился. Расскажу, Евгений Витальевич. У меня тут мысли кое-какие насчёт того, как это всё работает. Ну, в смысле, откуда берутся лемминги и зачем они хищникам. Одного не понимаю: если книги контркультурные, как это они в обычном магазине продаются?
— В этом-то весь мрак ситуации, Илья. Приходи, если возможно, прямо завтра. Мне тоже есть, что рассказать.
Разговор завершился. Илья стоял в полутёмном коридоре. За окном вздрагивал дождь, то бурный, то едва слышимый. В другое время он был бы рад дождю, рад отдыху, который несла непогода, он смаковал бы дождь с чашкой горячего чая, отделённый от промозглого ветра мутным оконным стеклом. От ветра и всех тех неприятностей, в которые со всех лап кидаются лемминги.
Вот он сидит дома — сытый, согретый, не способный ничего изменить, когда сама окружающая среда становится враждебной для тех, для слабых. Когда на их головы проливается зло из переполненной чаши, как выразился — кто, собственно? Хищник
Всё равно Илье казалось невероятным, что есть связь. Человек в дешёвых берцах — и авторы книг, издаваемые, узнаваемые. Совершенно разные уровни. Ладно, профессор разберётся, это его стихия. Дело Ильи — оберегать леммингов, а как? Если в книгах и песнях, рекламе и граффити...
Впрочем, кое-что он сделать всё же мог.
***
Когда икона очутилась в его руках, он привычным умственным движением собрался вокруг единственной цели, как перелётная птица, чей клюв даже в шторм направлен к берегу тепла и гнёзд. Полностью отдавая себе отчёт в том, кто он такой, перед Кем стоит и открывает сердце, о ком рассказывает. Прочее бледнело: бытовые заботы, неуверенность в будущем, страх перед неясным противником — всё это на время переставало существовать. Он становился цельным комком упрямой заботы, доверия и надежды. Об этом шептало его дыхание, об этом стучал тёплый ритм в жилках артерий. Словно вся жизнь до сих пор была ради этого момента — и так каждый раз.
Каждый раз он делал усилие, стряхивая с себя липкие остатки повседневности.
Так было и сейчас. Но на последнем шаге между размытостью по мыслям и цельностью Илья вдруг перестал понимать, ради кого так старается. Ради этих потребителей, которым важно, что там на обёртках шампуней, а не в собственной душе? Или для тех, кого развлекают истории разломанных судеб, где воспет упадок? Тех самых, которые покатятся вслед за леммингами просто потому, что своим собственным направлением не обладают? В людях столько сил, чтобы цвести, столько способностей, а они даже не стремятся вернуть себе благор