Угль, пылающий огнем (на конкурс)
Пролонгация Комарова: И жала мудрыя змеи (alterlit.ru)
«Что такое кайф? » - думал Серёжа, медленно выныривая из вязкой патоки похмельной дремоты. «А кайф это – очнувшись в свинцово-свинячьем отупении нашарить трясущейся пястью вожделенную пить Ариадны и, включив ноутбук, выяснить, что вроде никакой уж совсем мразотной пакостью ты накануне не изгадил этот мир».
На этот раз монитор утешил текстом, как обычно испещрённым красными (орфоарт) и синими (двоешник) подчёркиваниями, но, вопреки обыкновению, не вызывающим чувство жгучего стыда:
«Кусочек хлебушка, глоток водки и огрызок недоеденной накануне котлеты. Это натюрморт моего утра. Безработный алкаш может просыпаться по-разному (сознательно опущу варианты, кто в теме, тот в курсе, а остальным – ни к чему). Но козырнее всего не ложиться вовсе. Чтобы в подслеповатой похмельной панике не сверлить себе ватный мозг вопросом: «Пол треття… хуумм… или мош нацца сьмова? » Потому что всё равно рано или поздно наступит момент прозрения, что разницы нет. А приключения очень даже могут быть. Как, скажем, в это утро. Промучайся я в змеиных асанах всю ночь – забылся бы привычным оцепенением часам к восьми утра и пропустил бы этот несомненно судьбоносный визит.
Проневнятившись гортанью, которая ещё не до конца эволюционировала от мычания к членораздельной речи, я попытался было выяснить что за падла ломится в мою дремоту ни свет, ни заря, но осознав бесперспективность подобной суеты, просто отворил дверь.
На пороге стояла сухонькая бабулька, только не такая, как со скамейки у подъезда, а румянощёкая бигудиволосая жизнерадостная троюродная тётя Оливера Твиста, лыбясь щербатым фарфором из-под бябкоёжного шнопака.
- Ну, здравствуй, голубь мой, - произнесла она неожиданно внятно и, отрихтовав мною картонную коробку из-под тригоданазадкупленного холодильника, по-хозяйски вошла в узкий предбанник моей хрущобы.
Едва сдержав заходящегося в пенолае пса, я продышал в его настороженное ухо заветное обещание про сыр и со всей доступной мне галантностью проводил старушенцию из грязного коридора в вовсе захлевленную комнатушку.
- И… - оттопырил я заскорузлым пальцем нижнее веко правого глаза, заваливаясь на прожжённый бычками, зассаный собакой и обтруханый мною древний, но всё ещё кожаный диван.
- Помнишь, внучек, лето 93-го, Кохтла-Ярве и сумасшедшую бабу, кинувшуюся перед тобой на колени и величавшую тебя грядущим спасителем мира?
- Как такое забудешь? – потно оживился я, предвкушая квест за тридевять земель с обязательными в подобных случаях каменными хлебами и железными сапогами.
- Так вот, мы её вчера обратно на Сириус отправили с лишением чинов и поражением в правах. Ошиблась она, голубь мой. Причём вторично за последние по-вашему две тысячи лет.
Тут я почесал немытую, плохо пахнущую репу и подумал, что на этом, конечно, следовало бы поставить неминуемую и закономерную точку, как вдруг меня осенило…
- А ты у нас, стало быть Ляпкин-Тяпкин, - насмешливо предположил я, маханув остатки водки и закусив выковырянным из зубов мясом.
- Догадливый, сука, - процедила сквозь фарфоровые фиксы старушка и начала превращаться в огромную змеюгу, базедово уставившуюся на меня немигающими оранжевыми зенками.
- Йормунганд, - промелькнуло в моём медузьем мозгу и свет выключили».
- Ну что, проснулся, спаситель Малорыбинских задрищенсков? – раздалось колокольчиковое сопрано, и сквозь марево заспанных бельм стал проявляться, как когда-то в фотокювете под красным фонарём силуэт незнакомой барышни в медицинском халатике со стопкой водки в одной руке и маринованным огурцом в другой.
- Додон? – неуверенно спросил Серёжа.
- Гандон! – бойко ответила сестричка, резко сменив регистр на хрипло-грудной. - Только эта эврика расплескала все сиракузские ванны настолько давно, что даже нынешние титаны заурядности лишь оглянутся с тоской через левое плечо, да родственно погладят догадливого автора по квадратной голове, даря ему ложную надежду, а себе сомнительное оправдание.
- Но ты же, вроде, как мужчина? – нетвёрдо произнёс Сергей, ничуть не врубаясь в смысл непонятной, но явно обидной тирады.
- Я вроде, как дитя Гермеса и Афродиты, или, как говаривал один остроумный француз, жизнерадостное животное о двух спинах. Но если хочешь я буду Додоном и даже порадую тебя золотым петушком.
- Не-не-не, - залопотал Серёжа, в животном ужасе косплея подушечного страуса. – не надо, тётенька, лучше я буду называть Вас доктором Дельфи.
- Да хоть сестрой Кори, - жизнерадостно ответила незваная гостья, доставая из красных стрингов томик Фаулза.
- Так значит ты, голубь мой, писатель, хоть и совсем никудышный - задумчиво продолжила она, вышивая фиолетовую шапочку золотой канителью.
- А Вы читали мои сочинения? – обнадеженно встрепенулся Серёжа.
- Да разве я других не читала? – устало вздохнула визитёрша, а её книга внезапно превратилась в истрёпанную ротопринтную копию романа одного некогда запрещённого язвительно-сентиментального поповича. – Но раз уж нынче Меркурий во втором доме, попробую помочь тебе из говна и палок смастерить хотя бы хижину Ниф-Нифа. Давеча ты с моим аватаром занимался изменением топонимики?
- Вроде того. – поёжился писатель.
- Ну, а сегодня займёмся изменением монотипики.
Гостья сделала несколько загадочных пассов и начала превращаться… в огромную змеюгу, базедово уставившуюся на Сергея немигающими оранжевыми зенками.
«Бабочка села на цветочек» грустно подумал(а) Серёжа, глядя на некогда задорные татушки своих расползшихся грудей, болтающихся где-то ниже подреберья. Его(её?) рыхлое восково-желтое тело скучно погрузилось в дежурную ванну ежевечерней сублимации и, раздвинув покрытые зеленоватой патиной намечающегося варикоза дебелые ляжки, принялось механически елозить указательным пальцем по астеничному клитору. Когда вялое возбуждение чуть затомило холодное лоно, тело привычным движением свинтило с душевого шланга рассеиватель, и направив струю чуть пониже неопрятной границы двухнедельной мездры, принялось ждать наступления того короткого замыкания синапсов, которое оно принимало за оргазм, хотя это больше было похоже на воспоминание из детства о кислом касании языком четырёхвольтовой батарейки. Всего сорок минут отделяло её от спорного подтверждения своей женской полноценности.
«Ах, если бы я вечно не изображала недотрогу, - спрашивала она себя в постылые минуты вынужденного ожидания, пока нечуткая соматика достучится до рахитичного гипофиза, - может тогда правая рука не так бы затекала?» …
«Нееееет!!!» – истошно заорал Сергей, наконец окончательно просыпаясь. Сердце билось с частотой поставленного на максимум вибратора, который он(она?) только что вынул из своей мозолистой вагины. Холодный пот заливал глаза, тело била крупная дрожь. Сережа посмотрел на часы, потом в зеркало, потом выглянул во двор. Там на стене полуразрушенного вытрезвителя красовалась надпись: «Ёрмунганд-лох», а неподалёку, прячась за невысоким бруствером беспорядочно палили в кого-то из древних трёхлинеек Толстой и Достоевский. Неслушающимися пальцами Сергей открыл оружейный ящик, достал свой шестизарядный Моссберг и поспешил к ним на выручку.
Правая туфелька слетела на лестнице, но уже не было ни сил, ни времени её поднимать.
#альтерлитпролонгация #конкурс_альтерлит