Последняя дуэль

Вряд ли кто-то из «присуццтвующехсдесьдам» читал мой гени(т)альный сборник «История любви» Он был забавен, как ананас на баобабе и честен, как дрочер на вписке. Не рискуя утомлять «прыщавых курсисток» откровениями «длинноволосого урода», выложу из широких штанин тока самый кончик этого лебединого гормонального безобразия.

Она:

Накурено... смотри — вон первый снег проплешинами светится на травке. Уныло мне, палачке и сатрапке, пора плескать эмоции вовне. Ужо, пожалуй, жопу оторву и на конюшню. Час, как мокнут розги. Соседские мальчишки-отморозки надысь в саду помяли мне траву — ща выпорю. Потом спущу собак, усядусь в джип — и фью — в поля на травлю...

Потом перо кинжальчиком поправлю (серебряным, черненым в Кубачах), и за письмо.

Бомонд совсем зачах, Москва постна, а Питер зол и грязен. Кореец скушен, дьявол безобразен, еврейский мальчик держит на плечах до срока опустевшую планету. Есть литр вискаря, а Ленки нету — и не с кем потрепаться при свечах.

Я не пишу, я — так, листок мараю, болтаюсь меж морокой и моралью, как старенький ребенок в помочах...

Он:

На куре нож тупя, взошло в кочан, что вижу хрен единственно на тёрке. Непросто быть старлеткою старпёрке, особенно, коль визави не пьян. Ужо, пожалуй, жопою ежа и изумлю, но вот в пажи не шибки мои потенциальные ошибки, хотя... я и сама себе налью.

Ну, что за жизнь, когда ни дать, ни взять? Нет, не понос с ангиной, много проще. На святость намекают, видно, мощи, в которых уже ще́мит щеголять.

Жуаны утром требуют рассола, и всякий имярек совсем, как хряк. Кореец — даже рядом не Варяг, а дьявол щас доволен с валидола. Еврейский мальчик, что на образок просился ликом стал чего-то резок и даже не достал надысь обрезок, хотя я и просила-то разок. Бледна я нынче, хоть и не хвораю. Есть бленда баттл, да что мне этот литр? Я на пупе раскрою, как пюпитр свой ноут и письмишко намараю.

Про то, как ничего не веселит. Про то, что от рассвета до сарая мне посередь наяренного рая так не хватает капельки селитр.