когда люди перестали

Мёртв. Дарья не хотела этого слова знать, не хотела его слышать. «Мёртв» не должно звучать в этом апрельском воздухе, под высокими перьями облаков. Дарья отхлестала мать по мокрым щекам за эту несчастную правду. 

— Заткнись немедленно, сука старая! Ты мне всю жизнь...

Но — всё равно мёртв. Что в апрельском воздухе, что в любом календарном.

Дарья оставила мать у могилы, и всю эту псевдородню, которая только на свадьбы и похороны родня. Оставила эту скулящую кодлу, с этими пластиковыми венками, с этим гвоздичным изобилием, с этим не вкопанным ещё крестом, лакированным и блестящим.

Дарья уходит за кладбищенский забор, к относительно ещё живым. К условно ещё необходимым людям. Одного такого она останавливает в жёлтой машине и просится уехать куда-то в веселье и мир. Куда-то, где пять прозвучавших букв не обретут безвозвратный порядок. Смуглый шофер кивает седой головой. Смуглый шофер понимает седой головой. Смуглый шофер прожил жизнь.

— Я жизнь прожила! — говорила мать, словно бы это аргумент, словно бы после него остаётся лишь мелом на доске написать — «ЧТД!».

Дарья тоже прожила какую-то жизнь. В Дарьином прошлом — она это помнила — в школе были проблемы с мелом и доской. Долговязая математичка, Мавлия Султановна, отправляла дежурного к завхозу. Завхоз долбил молотком белый булыжник и вручал дежурному кривоугольные камни. Но этот мел отказывался рисовать, Мавлия Султановна злилась. Она доставала из тумбочки банку с сахаром и снова отправляла дежурного. За теплой водой. Потом растворяла в ней сахар, смачивала тряпку, протирала доску. И мел начинал работать мелом. И доска оживала уравнениями. Однажды математичка окончательно обнищала. На сахар стали скидываться ученики. За мел продолжало платить государство. Или его жертвовал школе родитель-заводчанин. Дарья не всё помнила.

Смуглый шофер разрешил курить и опустил стекло. Ехали в центр, мимо церквей, мимо парков, мимо прохожих, мимо машин. Дарья попросилась в магазин, она попросилась кататься весь день. Смуглый шофер согласился. И Дарья пила водку из маленьких стограммовых бутылочек. И Дарья курила. И Дарья слышала запах осенних костров, прошлогодних, переживших зиму в снежной консервации, и теперь, эти костры, нагие и свободные, снова пели погребальную свою песню. И Дарья радовалась им, прошедшим и возвратившимся, и Дарья хотела бы возвратиться сама, туда, где сигареты, которые она курила теперь, продавали поштучно в ларьках. За пятьдесят копеек, за рубль, за два. И Дарья понимала — всё поштучное дороже и роднее. И вот она, штучный пассажир, и вот прохожий, спрятавшийся за гаражом отлить, и вот одинокий ребёнок влачит за собой рюкзак по мокрому тротуару, несёт домой геометрический неуд, и вот голубь не может найти ни одного зёрнышка, ни одной крошки, и вот взлохмаченный дед заходит в секонд-хенд за тем только, чтобы выйти из него, как будто исполняет ритуал, как будто имитируя движение можно обмануть времечко, и вот велосипедист в очках и наушниках мчит по дороге, и тоже имитирует. Свободу. И сколько же ещё штучных людей Дарья увидит и осудит за неумение быть живыми. И Дарья продолжает пить, и скоро Дарья пытается выйти из машины, чтобы спрятаться за тот самый гараж, но смуглый шофер отвозит её к макдаку и провожает в туалет. И покупает ей кофе, и не берет с неё денег ни за кофе, ни за поездку. И предлагает отвезти её домой, и спрашивает адрес, и везёт.

— Включите радио, — просит Дарья.

Но радио не играет музыку, оно играет неуверенный дикторский голос. Голос что-то пытается сообщить Дарье, что-то про феномен и аномалию (упоминает сводки Минздрава и Минсоцразвития), что-то о том, что люди перестали умирать.

 

Утро. Дарья чистит зубы, наполняет рот ледяной водой, полощет — плюёт, полощет — плюёт. Дёсны кровят по санфаянсу — розовое в слив. Кровь, кровь, кровь. Дарья берёт из шкафа тюбик тоналки и давит из его пипки на зеркало слово. Амударья. Своё школьное прозвище. Сегодня оно читается иначе, конкретнее и честнее — мудадарья.

Мудадарья в халате, с кошельком в руке, с заколкой в волосах, с кровью во рту стоит перед соседской дверью. Ждёт Мишу. А Миша из тех мужиков, что не совсем (или не только) мужики. Миша такое узконаправленное чудо, которое точно знает «когда» и точно знает «как». И Миша открывает уже одетый, уже собравшийся сделать Дарье хорошо. И Дарья открывает тоже. Кошелёк. И суёт Мише денег и говорит:

— Сходи!

И Миша ходит. И возвращается. И протягивает Дарье пакет. И Дарья говорит снова:

— Будь со мной!

И Миша есть с ней. Сидит напротив, разливает по рюмкам водку, пока Дарья режет еду. Миша просит:

— Дарья, можно я форточку открою и буду курить?

Дарья сама открывает форточку и ставит на стол пепельницу, какой в фильмах часто бьют по головам второстепенных героев. «Я второстепенный герой. Ударь меня, Миша, пепельницей по башке» — думает Дарья.

Они выпивают и немного закусывают. Потом Миша спрашивает:

— Что тебе рассказать, Дарья?

— Что я не умру.

— Никто больше не умрет. Новости не смотрела? Уже несколько дней в мире не умирают люди. Просто взяли и перестали. Как горячая вода летом. Тревогу забили больницы и ритуальщики. 

— А родиться не перестали?

— Нет, вроде. Не перестали.

«Это, конечно, жаль» — думает Дарья. Но говорит другое:

— Трахаться с тобой, я, наверное, не хочу.

Миша и Дарья выпивают бутылку. Но ещё есть вторая. Миша предлагает гулять. Миша находит в холодильнике ополовиненную полторашку колы и выливает в неё вторую водку. Встряхивает.

— Одевайся, — Миша командует. Он из тех чудес, которые точно знают «как».

 

Они стоят под всё ещё апрельским небом и смотрят на купола. На много позолоченных и один белый.

— Выбирай куда, — Миша разводит руки по сторонам. Левой тычет в храм, правой — в планетарий. У входа в первый возбуждённая толпа, второй — бездомная сирота.

Дарья шагает вправо.

В удобных планетарных креслах Дарья и Миша смотрят на слияние нейтронных звёзд. Как сахалинским снегом, звёзды слепят голубым отливом, звёзды спирально сближаются. С потолка, с черного небосвода, из космоса женский голос говорит единственным зрителям:

— Если общая масса нейтронных звёзд превышает предел Оппенгеймера — Волкова, то после столкновения образуется чёрная дыра.

Космическая женщина картавит, совсем как Мавлия Султановна. «Достаём свои автодучечки» — так долговязая математичка начинала контрольные.

 

Оппенгеймер и Волков, Дарья и Миша, звезда и звезда. Чёрные дыры.

Дарья глотнула из полторашки, схватила Мишину руку и сказала:

— Я с тобой трахнусь, только если на планете перестанут умирать люди.

И засмеялась. Достаём свои автодучечки.