Раиса

Мерзость-то какая на улице, думала Райка, идя по весенней дороге с работы. Дождь, слякоть, холодно, еще и мокрая газета, ветром гонимая, прилетела прямо в ейную харю, вымазав грязью и очки, и волосы, и красный вульгарный цветок на саморучно связанной лет десять назад старой и унылой серой шапке. Это стало последней каплей на сегодняшний день. Да какой там день... Жизнь. Жизнь переполнилась самым настоящим, откровенным говном. Слезы Райкины текли крупным форматом по нестарым еще и румяным щекам.

По правде говоря, она была неудачницей. Сколько себя помнила, все у ней выходило на редкость удрученно и конфузно. Прям вот саму от себя иной раз воротило до безобразия. Сегодня вот, в праздник, женский праздник восьмого марта, растянулась в офисе между столов сотрудников очень даже неприглядно по причине сломанного каблука. Ржал весь рабочий контингент. В голос. Черт ее дернул напялить эти гребаные сапоги, которые достались ей еще от почившей лет пять назад мамани, и которые она одевала до сего дня всего один раз в жизни. Собственно, на маманины же и поминки. Мало того, растянулась так, что старые, застиранные панталоны помахали дыркой всему офису с самого неприличного места. Позорище-то какое, продолжала гундеть себе под нос Райка, топая по лужам и периодически размазывая сопли по холодным щекам в обе стороны. Она не боялась размазать ни помаду, ни остальные косметические средства, в силу того, что и в помине ими не пользовалась. Как она думала, ее малопривлекательная и несуразная внешность попросту не выдержит такого глумления. Зачем делать себя еще уродливее, чем ты есть на самом деле?

Внешность Райкина, и правда, очень не задалась. Крупный нос, торчащий над тонкими губами-ниточками на мелком лице прямо-таки кричал... Дерни меня, а то укушу. А лопоухость не скрывала даже плотно натянутая шапка. Да еще и эта ее неряшливость все к чертям портила. Серое пальто, серая шапка с ярко-красным маком и... за каким-то хреном, павлопосадский платок, обмотанный вокруг талии. Нахрена там платок? Чтобы уж точно дырку на трусах никто не увидел? Довершало все это дикое убранство перекинутая, как пулеметная лента, сумка-побирушка расписного разноцветного характера, привезенная пару лет назад из Гоа. В общем, не девка, а убитая горем городская сумасшедшая шагала по улице вприхромку, крепко сжимая в руке старый каблук типа шпилька от старого же маменькиного сапога.

Мужика у Райки и в мыслях не было никогда. Не... как-то раз все же был. Один. В деревне. В семнадцать с половиной лет. Вылезая по завершению из-под стога сена в сарае, где это все произошло, Райка с удивлением обнаружила, что почитай почти половина занятого на уборочной колхозного люда собралась за каким-то хреном в том же сарае и возле той же кучи в тот же час. Она так и не поняла тогда поначалу, почему ее вся деревня стала звать «Райка из-под сарайки»... Маманя же, как ни странно, ругать за то соитие ее не стала, прижала только голову к своей груди и со вздохом сказала:

— Один раз, и то хорошо... — и поцеловала в макушку, не забыв позже сплюнуть.

 

— Девушка, нате вам тюльпанчик, — вдруг услышала Райка явно нетрезвый голос впереди себя и, опять споткнувшись, но удержавшись-таки на своих нетвердых ногах, подняла заплаканное лицо.

Перед ней стоял мужик с чумазым улыбающимся лицом и протягивал переломленный пополам красный тюльпан. Раиса аж вскипела.

— Издеваешься, сука, да? — проорала она истеричным визгом и, со всей своей девичьей дури, оттолкнула мужика от себя прямо в лужу. — Иди ты уже нахрен, козлина, со своим тюльпаном...

Райка в истерике подняла руки к небу и заорала во всю свою луженую глотку. Когда поотпустило, она сделала пару шагов, затем резко остановившись, как будто уперлась мордой в невидимый забор, повернулась. Поколебавшись несколько секунд, подошла к валяющемуся мужику и протянула руку.

— Вставай, давай.

— Да ладно, — прогундел мужик, не переставая улыбаться, — сам попробую.

Пробовал он пару раз, но все как-то неудачно и нелепо. То ли обессилел, то ли уж слишком скользко было, а может и не хотел вовсе. Боялся...

— Давай уже руку, придурок, — вновь прорычала Райка, хватая его за грязный пиджак, — простудишь хозяйство-то, чего с тобой жена тогда делать будет потом?

— Я не женат... — прохрипел барахтающийся мужик, все еще пытаясь самостоятельно покинуть ту неприглядную позу, в которой он оказался.

— Ути, бля, холостяк, мать твою. Все равно вставай, дебил.

— Да подождите вы, девушка. Дайте сфокусироваться-то...

— Че? — не поняла она.

— Да ниче, — крикнул севший к тому времени на задницу мужик. — Иди нах отсюда, дура, говорю. Че привязалась-то?

— Кто, я привязалась? — вскинув несуществующие бровки к небу, Райка прям возмутилась безмерно. — Я ж тебе помочь хочу, чертов ты гражданин.

Райка уже было развернулась, чтобы гордо покинуть место происшествия, как вдруг, кинулась к мужику и, схватив его таки за руку, резко вздернула на себя. Гражданин, как ни странно, поддался и оказался на ногах. Стоял, правда, неуверенно, опасливо так клонясь во все стороны разом.

 

— Райка, Райка, скотина ты непотребная, а ну иди сюда, дура...

— Не ори, Фуфа, — вышла из своей комнаты в общий коридор Райка. — И без тебя башка болит. Че за манера...

— Манера? Я чуть не сдохла со страху, а тебе манера? Это вот, чего такое висит, а? — и Фуфа, грузная и неряшливая тетка лет пятидесяти с гаком, ткнула своим коротеньким пальчиком в висевшие на веревке посреди общего коридора вещи.

— Да чего ты нервничаешь, ну, пиджак со штанами сушатся, и чего? — как могла спокойно, ответила Райка.

— Как это чего? — округлив глаза под химкой и приложив руку к груди, задохнулась от возмущения баба. — У нас же отродясь в квартире мужицких вещей не водилось. К кому тут мужикам-то приходить? Ко мне, что ли?

— А я что, не в счет?

— Ты? — еще больше ошарашилась баба. — Я скорей поверю, что ты эти трихуебки на помойке подобрала или бомжа обидела какого...

— Слушай, Фуфа, пойдем ко мне. Я тебе счас все объясню.

— Да не пойду, — уперлась всеми своими пухлыми ноженьками та. — Мне вон в кухню срочно надо. Чего я в твоей комнате такого найду, что прям жутко интересно станет.

— Плодово-ягодное найдешь, что... пошли, говорю, — и Райка кое-как втолкнула Фуфу в дверь своей комнаты.

Поставив на стол фуфырь с настойкой и рискнув старенькой табуреткой, усадивши Фуфу на нее, Райка разлила ароматное пойло. Настойка была клубничного образца, прям только что созревшая к этому сроку. Что-что, а кулинарить девка умела. От матери, видать, досталось. Хотя... Может и от отца, кто его знает. Отца-то она и видать не видала в помине.

— Ну, — подняла Райка рюмку, — с праздником нас.

Лихо выпив настойку и сразу налив еще без всяких церемоний, спросила:

— Скажи, Фуфа, вот мы с тобой обитаем в этой козьей квартире уже хрен знает сколько лет. Ну, я-то с рождения, а ты, уж прости, не знаю сколько поколений тараканов тут вскормила. Скажи... Чем тебя, дуру пропойную, испугало то висящее барахло, а?

— Как это чем? — снова в изумлении Фуфа приложила ладошки к щекам. — Тем, что они именно мужицкие и есть. А раз они мужицкие, значит ты приволокла в дом мужика. Что, собственно, отродясь и не бывало. Иду я, значит, на кухню за этим... как его... — скосила на бутылку бегающие глазки Фуфа.

— За пойлом своим говенным ты пошла.

— А, ну да, — смутилась Фуфа. — За ним родимым. Вот... Иду, значит, и тут, прямо из-за угла штаны. Мужицкие. Очень я, значит, Райка, того, испугалась. Показалось с просыпу...

— Спьяну, — вставила Райка.

— А, ну да. Спьяну. Показалось, что это ноги какого покойного гражданина болтаются. Ну, типа, повесила ты кого. А потом, глядь, ботинок на ногах-то нет, а рядом еще и этот, как его...

— Пиджак.

— А, ну да. Точно, он. Пиджак. А над пиджаком-то головы-то и нет... В общем, дурно мне сразу, Рая, стало. Так дурно, что давай я тебя сразу кричать. Ну, типа, на помощь...

— Ага, ты мне зубы-то не заговаривай. Еще пару рюмок, и все. Хватит. А то я не слышала, как ты меня дурой непотребной орала. Помощь ей... Нарко-бригаду тебе на помощь надо звать, а не меня.

— Да ладно те, — отмахнулась Фуфа, — я и правда испугалась. Слушай, ну правда, ну че там за тряпье болтается, а?

И Райка рассказала. Все как есть. Ничего не утаила. И вдруг, на самом интересном месте повествования, когда мужик Райку нах послал, из ванной раздался жуткий грохот, как будто сто тазов одновременно рухнули с непомерной высоты прямо им в квартиру. Фуфу, как будто и не было ей хорошо за пятьдесят, и как будто не весила она тонну, сдуло с табуретки как фантик, и уже через несколько секунда она орала из ванной, чтобы паскуда Райка срочно бежала сюда и рассказывала ей, чего это за волосатые ноги торчат из ванны, накрытые старой алюминиевой лоханью, что висела на стене себе спокойно лет сорок как.

— Это тот мужик, — объяснила Райка, вбежав в ванну.

— А чего он в нашей ванной-то делает? — почему-то уже шепотом вопросила Фуфа. — Да еще и лоханью моей накрылся зачем-то...

— Это его накрыло, а не он накрылся, идиотка. Хотя... и так, и так подойдет. Когда-нибудь она должна была свалиться со стены. Хорошо, что не на нас. Интересно мне, прибило его уже, или просто так, в обмороке валяется.

Райка, недолго думая, чисто ради эксперимента и только для выяснения живучести гражданина, дернула-таки его за волосяной покров ноги. Из-под лохани раздалось невнятное приглушенное мычание, и она, лохань, пошевелилась.

— Приятный голос, — констатировала Фуфа, осторожно приподняв и тут же опустив обратно лохань. — Че с ним делать-то будем? Вот нахрена ты его вообще притащила, а?

— Так это... Жалко стало. Очень.

 

— Рай, Рая... Просыпайся уже. Скоро солнце садиться начнет. Надо в дом идти, Петьку с Надькой кормить. А то, не дай бог, Василиса раньше времени припрет, нам хана.

— Да ладно, давай еще поваляемся, — потянулась располневшая за тридцать лет Райка. — Хорошо-то как. Когда еще выберемся на озеро? Да и ромашек, вон, целое поле. Запах-то какой... А внуки потерпят, подождут еще немного. Да и вообще, ты хоть помнишь, старая ты алкашина, что у нас с тобой сегодня праздник?

— Это какой еще? — покосился на нее Василий, сидевший рядом на поляне, и за каким-то хреном теребивший ромашку.

— Какой-какой... — улыбнулась Райка. — Ровно тридцать лет, три месяца и пять дней назад я тебя из лужи, грязного и помойного гражданина, домой приволокла. Ладно, вставай, да пошли уже. Негоже внуков голодом кормить. Да и скотину скоро с луга приведут...