В интернате

В психоневрологический интернат я устроился, чтобы перевести туда тестя из городской психиатрической больницы, где он фактически жил уже четвертый год. Я смутно предполагал, что такое интернат вообще. В детстве мне предлагали перейти в спортивный, как подающего надежды в ходьбе.

— Ты мечтаешь стать великим спортсменом? — спросила у меня мама после беседы с детским тренером.

— Нет. Скорее врачом или журналистом.

— Тебе плохо дома?

— Нет. Я и так могу тренироваться два раза в день.

— Ты знаешь, пока у меня есть руки, ноги и ясная голова я бы не хотела, чтобы мой сын рос в интернате, пусть и спортивном. Когда подрастешь, надеюсь, ты вспомнишь.

Жена описывала своего отца, как глубокого инвалида, который получил несколько ударов трубой по голове и потерял рассудок. Я приехал к нему в больницу в ста километрах от Питера и ужаснулся условиям, которые напомнили мне времянку для животных. Здесь жили люди. Пусть и с безумными глазами. Я только третий год познавал азы врачевания, но мне стало страшно и захотелось забрать отсюда этого небритого мужчину, который плакал над скудной передачкой с папиросами и не хотел отпускать мои руки.

— Я приеду, Валера. Не переживай. Ты же мой тесть.

— Не бросай меня, Слава, Христом Бога прошу...

В интернат я устроился на полставки. Большее не потянуть. Десять дежурств в детской инфекционной, три наряда по курсу, остальные вчера проводил в агентстве недвижимости.

Благо, что он находился в пяти километрах от Финляндского вокзала, и я спокойно мог по пути еще и потренироваться. Платили немного, но хорошо кормили. Сосиски, помидоры, яблоки на ужин, манная каша с маслом и яйцом на завтрак, плюс два батона в одни руки за каждое дежурство. За последним пунктом четко следила вневедомственная охрана и на КПП проверяла сумки работников. До меня доходили слухи, что многих сестер ловили, журили, рецидивистов увольняли. 

Работа была несложная и давала возможность подготовиться к занятиям и выспаться. Закрытое мужское отделение на сто пятьдесят коек, базирующее в бывшей царской конюшне. Про себя отметил, что император очень любил четвероногих и даровал им пятиметровые потолки с неплохой вентиляцией.

После ухода буфетчицы с санитаркой я оставался наедине с пациентами. Не нужно быть психиатром, чтобы по лицу определить выраженность их безумия. 

«Хроники...» — кратко ответила на мой вопрос заведующая, — «это от старых нейролептиков всё...Новые только появились. Нам вот недавно пришла по лендлизу партия рисполепта. Будем пробовать заморское чудо...»

Был ещё т. н. старшина из пациентов, который руководил уборкой и за это получал бонусы в виде хлеба, кефира, сигарет и прочих вольностей. Юркий, подвижный и весьма развитый мужчина, который всегда улыбался и при этом быстро отводил глаза. Он знал все больничные сплетни, так как единственный, кто гулял в больничном саду.

— Вы знаете, вчера на втором санитара увезли после дежурства в Марининскую? — прошептал он.

— Напился, что ли? — спросил я у него, заполняя журнал наблюдений.

— Нет. Гангрена члена... Говорят, что утром нашли без сознания с веревкой.

— Чего не бывает на женском отделении...

— Какие задачи на сегодня, шеф?

— Как обычно. Взлетку моем и генералим пятую палату...

В мои задачи также входило описание трех десятков человек, измерение температуры тем, кто оказывался в санпропускниках, выдача и раскладка утренних таблеток. 

Санпропускник — это ванная комната, где лечили всех инфекционных и температурящих, так как город боялся забирать наш контингент в свои пенаты. Методы были весьма архаичные и отличались от тому, чему учили в Альма Матер. 

— Всем срущимся ставим клизмы с марганцовкой...- напутствовала меня старшая сестра во время очередного инструктажа, — Всех вшивых бреем наголо, моем в дусте и заворачиваем в керосин...

— А женщин тоже?

— С ними индивидуально. Все ж сотрудницы наши, хоть и бывшие.

Я не переставал удивляться контрасту. Меня учили одному, требовали другое, а на поверку выходило третье. Мне хотелось спросить у этой умудренной жизнью медсестры: Чем продиктована забота, что две слегка дементные дамы из числа бывших сотрудников, находятся в мужской палате? Я замечал, что их хорошо кормят, как и двух толстых гермафродитов, лежащих неподалеку, но по опыту работы в больнице для заключенных помнил, что интерес наказуем увольнением. Лишь, когда один из них умер, мне пришлось раздевать и осматривать его тело с синяками на молочных железах.

— Ты опять опоздал, медбрат! — прорычала сдающаяся дневная медсестра, — я из-за тебя в который раз не успела на электричку.

— Извините, всего на десять минут... ребенок заболел, скорую вызывали.

— В гробу я видела тебя и твою семью... в белых тапочках.

— Ах ты, сука! — не удержался я и толкнул ее в стену.

Она не упала, а от неожиданности позеленела и прошипела:

— Я доложу рапортом на тебя директору... Я сделаю всё, чтобы ты не стал врачом...

Главврач был поклонником творчества Тараса Шевченко, и мы поговорили с ним, как отец с сыном и литературе, жизни и работе:

— Прости её, Слава. Понимаешь, есть такое понятие, как профессиональная деформация... Сорок лет на одном месте. Тестя я твоего возьму... Обещаю, как земляк земляку. Но лучше напиши заявление по собственному, чтобы не раздувать скандала...