Игра

28 Января 1885 г (Позиция на реке Бельбек)
Два дня и две ночи игралъ въ штоссъ. Результатъ понятный — проигрышъ всего ясно-полянскаго дома. Кажется нечего писать — я себе до того гадокъ, что желалъ бы забыть про свое существованiе.
Л. Н. Толстой. Дневники

— Носилки! — закричало сразу несколько голосов, и санитары Сенька с Тимофеевым бросились к выходу из блиндажа. Сенька, плохо соображающий со сна, запутался в полах шинели и просто-таки вылетел из дверей. Упал на колени в крошево камней и сухой глины но, подхваченный рукой Тимофеева, вскочил и побежал на крик. Ближайшее к ним орудие рявкнуло, выбросив столб огня, и позицию заволокло дымом. Однако Сенька успел заметить саженях в двадцати десяток солдат сгрудившихся над телом у разбитой платформы. Закашлявшись от кислого запаха сгоревшего пороха, он чуть отстал от Тимофеева и оказался на месте, когда тот уже склонился над раненым капитаном.
— Не извольте сумлеваться, ваше благородие, — нарочито бодро говорил санитар. — Пуля чисто прошла, кость не зацепила. Отлежитесь недельку-другую и опять на батарею.
Сенька растолкал солдат и положил рядом с офицером носилки.
— Взялись, братцы, — скомандовал Тимофеев, осторожно поддерживая раненого под голову.
— Ничего, я сам, — капитан, беззащитно улыбнулся синеватыми губами и попытался привстать, однако, тотчас обмяк и завалился, закатывая глаза.
Всем миром, мешая друг другу и охая, уложили раненого на носилки. Сенька с Тимофеевым, крякнув, подняли его и, не хоронясь от повизгивающих пуль, побежали к траншее.
Выбравшись с бастиона, Тимофеев устало опустил носилки на землю и присел рядом.
— Ох, горе какое, — закрутил он головой, вытирая рукавом проступившие на лбу капли пота. — Помяни моё слово, теперь жди беды.
Сенька склонился над офицером, рассматривая место, куда ударила пуля. Тимофеев слыл опытным санитаром и увечий насмотрелся, дай бог каждому, но рана никак не походила на смертельную.
— Чего ж горе-то? — недоумённо спросил он.
— А тож, дурья башка! Неведомо тебе, что капитан наипервейший в карты игрок? Лев Николаевич, чуть только князю Горчакову в ноги не кланялся, что бы того на наш бастион служить направили.
— Так выздоровеет же!
— Тьфу ты! — раздражённо сплюнул Тимофеев и передразнил. — Выздоровеет! Месяца через два. А с кем поручик всё это время играть станет? С тобой?
— Понесли, что ли, — насупился Сенька и кивнул на раненого. — Кажется, очнулся.
В городе, передав капитана в руки фельдшерам, Тимофеев купил арбуз и щедро поделился с напарником.
— Подсластимся напоследок, — сказал он, меланхолично сплёвывая семечки в дорожную пыль.
— Думаешь, осерчает поручик? — беззаботно спросил Сенька, жадно выедая ложкой свою половину арбуза.
— Нe хмель беда, а, похмелье, — непонятно ответил санитар, прислушиваясь.
Со стороны бастионов грохнул выстрел, затем, второй, третий.
— Началось, — отставил Тимофеев недоеденный арбуз. — Лев Николаевич палит. Хватай носилки, казённая твоя голова.
В траншее, по пути к бастиону они встретили солдатика со своей батареи. Тот, прихрамывая и опираясь на ружьё, шёл в тыл.
— Поручик лютует, — кивнул он в сторону бастиона, пока Тимофеев бинтовал его раненую ногу. — Хранцуз-то сначала отвечал. Вишь, меня осколком ожёг, а сейчас молчит. Лев Николаевич самолично каждый прицел проверяет. Все Его орудия, все расчёты порушил. Теперь, знать, ложементы разносит.
Первый, кого увидел Сенька, выбравшись из траншеи на батарею, был юнкер, не таясь, стоявший на бруствере. Сжимая двумя руками морскую подзорную трубу, он поводил ею, разглядывая французские позиции.
— Ну, что там? — донеслось от ближайшего орудия.
— Ни души, — весело прокричал юнкер. — Попрятались, черти!
— Ишь, — загалдели солдаты. — Озоровать мастера. А, как ответ держать, так в кусты.
— Доставили капитана? — заметив Тимофеева, нахмурился поручик.
— В полном порядке, ваше благородие, — нарочито бойко отрапортовал тот. — Врач сказал, что б не беспокоились.
— Беда, — вздохнул Толстой и махнул рукой ординарцу, — Федька, мыться неси.
На рассвете французы попытались восстановить разрушенные позиции, но граф, вооружившись штуцером, прогнал их, первыми же выстрелами уложив пятерых. Затем, некоторое время промаявшись от безделья, он приказал следить за противником и отправился в город. Пробыв там до ужина, Лев Николаевич вернулся мрачнее тучи и Сенька слышал, как он жаловался юнкеру, что в Севастополе сидят одни «напомаженные штабные, коим и руки подать стыдно, а не то, что сесть играть». С наступлением темноты французы привели подкрепление, и поручик полночи развлекался, паля из мортиры.
Ни свет, ни заря Толстой, проведший ночь рядом с орудиями, уже лежал у амбразуры со штуцером наизготовку. Солдаты, ожидающие продолжения вчерашней потехи, высыпали на бруствер, вглядываясь в затянутые утренним туманом остатки укреплений противника. Каждому, обнаружившему цель, Львом Николаевичем был обещан гривенник. Через час томительного ожидания поручик не выдержал и отправил в разведку балагура Мартынова. Хоронясь и ожидая внезапного выстрела, тот, где ползком, а где, пригнувшись, добрался до французских позиций и исчез в траншее. Выбрался он оттуда уже безбоязненно и пошёл назад, волоча по земле ящик, груженный металлическими банками.
— Утёк хранцуз, — донёсся до бастиона его голос. — Провиант весь побросал. Подсобляйте, братцы!
Радостно галдя, и обгоняя друг друга, солдаты полезли через бруствер, в надежде поживиться добром, оставленным отступившими врагами. Поручик опустил штуцер на землю, перевернулся на спину и какое-то время лежал, бездумно глядя в небо.
— Пойду водку пить, — наконец сказал он, ни к кому не обращаясь.
Встал и, заложив руки за спину, ушёл.
Весь день Лев Николаевич провёл в блиндаже. Сенька, бесцельно слоняющийся по батарее, слышал, как граф играет сам с собой в карты, разговаривая на разные голоса. Один раз он, даже, исхитрился поссориться с воображаемыми партнёрами и обозвать кого-то шулером и бесчестным человеком.
— Потрудитесь рассчитаться! — доносилось до Сеньки.
— Обещаю через неделю заплатить, — басил в ответ поручик, изменив голос.
— И знать не хочу! Мне казалось, я играю с благородным человеком.
— Пааааапрашу Вас!..
Испуганный Сенька рассказал об услышанном Тимофееву, повергнув того в уныние.
— И трёх дней не прошло, — сокрушался санитар. — Так он, глядишь, через неделю за нас возьмётся.
— А, что бывало такое? — заробел Сенька.
Тимофеев содрогнулся, видно вспомнив что-то крайне неприятное и, не ответив, ушёл. Ближе к вечеру, посовещавшись с батарейцами, он до блеска вычистил сапоги, облачился в свежую рубаху и отправился в город.
— Куда это он? — спросил Сенька у Мартынова.
— Тебя, да меня спасать, — ответил тот и пустился в объяснения. — В нашем полку при обозе солдатик есть. Так вот он, сказывают, с год в ординарцах при одном майоре проходил. Майор этот его игре и научил. Как привал или отдых какой, оба садятся, и давай в карты дуться. И всё б хорошо, да только начал солдатик выигрывать. Другой бы меру знал, а этот, ну никак себя сдержать не мог. Уж и говорили ему, мол, не буди лиха. Так нет! Стал майор что ни раз, то в проигрыше оставаться.
Мартынов замолчал, прислушиваясь. Дверь блиндажа приоткрылась и по земле, звякая о камни, покатилась пустая бутылка.
— И что дальше?
— Как, что? — удивился Мартынов. — Говорят же тебе, сейчас при обозе ездовым служит.
Он помолчал, словно задумавшись о превратностях судьбы, и закончил, — Вот, Тимофеев и пошёл фельдфебелю кланяться, что б этого солдатика к нам на батарею командировали.
Вернулся Тимофеев только на следующий день. Рядом с ним, весело поглядывая по сторонам, поспешал рыжеволосый солдат с ранцем на плече.
— Здравия желаю, господа хорошие, — бойко выкрикнул он, увидев высыпавших из землянки батарейцев.
— И ты здоров будь, мил человек, — ответил за всех Мартынов, с интересом разглядывая Рыжего. — Отобедай с нами. Хлеб да соль.
— После хлеба-соли добрые люди семь часов отдыхают, — беззаботно откликнулся новичок.
— А, ты и отдохни, — подхватил Мартынов. — Хранцуза отогнали, теперь живём, как в раю земном.
Солдаты, прислушивавшиеся к разговору, согласно покивав, стали расходиться.
— Сенька, — устало позвал Тимофеев, — определи земляка. Провиант получи.
Сенька кивнул, повёл Рыжего за собой.
— Слушай, братец, — доверительно зашептал тот. — К какому делу меня приставить-то хотят?
— Не знаю, — замялся Сенька. — Третий день баклуши бьём. Делай, что душа пожелает.
Дежурный, скучающий у костерка, щедро плеснул в котелок новичку щей, протянул ломоть хлеба. Рыжий присел на край платформы и, жмурясь от удовольствия, принялся за еду. Закончив, он убрал остатки хлеба в ранец, блаженно потянулся и, вдруг замер, заметив у дальнего орудия трёх солдат, беззаботно шлёпающих картами.
— В «носки» режутся, — весь подобравшись, сообщил он Сеньке.
Тот безразлично пожал плечами. Рыжий, продолжая пристально смотреть на играющих, двинулся туда.
— Примете меня, православные? — весело спросил он и, не дождавшись ответа, подсел.
Поиграв с полчаса, Рыжий предложил продолжить «на интерес» и вскоре стал обладателем двух складных ножей, кресала, трофейной фарфоровой кружки и котелка слив.
— Подходи, народ! — покрикивал он. — Играть — не устать, не ушло бы дело.
— Жох парень, — посмеивались батарейцы.
— Выбирай, землячки, кто во что горазд, — похохатывал Рыжий. — «Сорок один», «навалка», «ерошки», «три семёрки», «шмен-де-фер»!
— В «Chemin de fer» умеешь? А в штосс?— в голосе подошедшего поручика звучало неподдельное любопытство.
— Виноват, ваше благородие! — вскочил Рыжий, пряча в карман колоду. — Вот, с ребятами картишками тешимся.
— И славно, — пропел Лев Николаевич с затаённой радостью. — Пойдём ко мне в блиндаж, метнём.
— Виноват, — вздохнул Рыжий. — Никак не можно. Средств для игры не имею.
— Так, я одолжу.
— Премного благодарен, однако, увольте, ваше благородие.
Поручик достал из кителя портмоне, вытащил наугад несколько ассигнаций и протянул Рыжему.
— Что же, братец, — насмешливо прищурившись, сказал он, — прими в подарок. Захочешь сыграть, милости прошу. А, нет, так оставь себе.
И в повисшей тишине, насвистывая, ушёл в блиндаж.
— Батюшки-светы, — прошептал Мартынов, забирая у растерянного Рыжего деньги и пересчитывая. — Братцы! Двадцать пять рублей.
Ассигнации пошли по рукам. Солдаты бережно, будто живое существо рассматривали и передавали друг другу невиданные прежде бумаги. Подержал их в свою очередь и Сенька.
— Аж, в жар кидает, — признался он, отдавая деньги Рыжему.
Тот, неотрывно глядя на дверь, за которой скрылся поручик, принял ассигнации и, словно зачарованный направился к блиндажу.
— Теперь, — перекрестил спину Рыжего Тимофеев, — дай ему Бог пару дней против Льва Николаевича простоять.
— Ох, отцы мои, — откликнулся стоящий рядом с ним Мартынов, — тут, как бы всё вспять не повернулось. Уж больно паренёк-то шустёр.
Рыжий, тем временем, спустился по ступенькам, поправил фуражку, и, пригнувшись, нырнул в дверь.
Весь остаток дня и вечер батарейцы, шумя и споря, простояли вблизи блиндажа, ожидая вестей. Но ординарец, выходивший несколько раз ставить самовар, лишь разводил руками.
— Играют по маленькой, — отвечал он. — Лев Николаевич сказал, что, мол, ужинать вместе будут.
— Всё играют, — сообщил ординарец на следующий день. — Кто в выигрыше, не понять.
Третий день прошёл так же спокойно, а на четвёртый наблюдатель заметил на вражеских позициях французов. Осторожно, стараясь подолгу не находиться на открытом месте, они принялись восстанавливать укрепления.
— Делать нечего, — глядя в подзорную трубу на противника, расчищающего траншеи, решил юнкер. — Пойду, поручику доложу.
Однако Лев Николаевич отнёсся к известию безразлично.
— На то она и война, — задумчиво ответил он, перетасовывая колоду.
В эту же ночь игра пошла веселее. Наутро часовой рассказал, что за полночь из блиндажа, как угорелый, выскочил Рыжий, вылил на голову ковш воды и, молча, пустился в пляс. Затем привёл себя в порядок и опять юркнул внутрь.
На пятый день французы, закончив сколачивать платформы, принялись устанавливать на них орудия. Какой-то офицер, гордясь своей удалью, выехал из-за флешей и погнал коня прямо к бастиону. Затем, гарцуя, принялся выкрикивать что-то обидное в сторону батарейцев. Мартынов хотел было пальнуть в басурманина, но не решился и лишь зло сплюнул.
— На вурдалаков оба похожи стали, — сетовал ординарец, забежавший занять табачку в землянку. — В лицах ни кровинки, щетиной поросли и лишь глаза горят. Жуткое дело, братцы!
Утром саженях в пяти позади батареи упало первое ядро.
— Пристреливаются, — зло заметил Тимофеев, выглядывая из амбразуры.
— Гляди, — толкнул его в бок Сенька. — Поручик вышел!
Тимофеев оглянулся. Лев Николаевич, непривычно бледный в несвежей рубахе, стоял на пороге блиндажа. Перед ним вытянулся в струнку денщик.
— Побежишь сейчас к полковнику, — донеслись до солдат слова поручика. — Передашь ему эту записку. Полковник даст денег. Так сразу лети назад, нигде не задерживайся.
— Будет исполнено, ваше благородие, — ответил ординарец и жалостливо улыбаясь, добавил. — Поспать бы Вам, Лев Николаевич.
— Бегом, тебе сказано!
К санитарам подошёл Мартынов, неся в руках котелок с кипятком.
— Плохи дела у графа. Дерёт, поди, его Рыжий, — прошептал он и, сунув в руку Сеньке котелок, подскочил к поручику. — Дозвольте обратиться, ваше благородие!
— Чего тебе?
— Осмелюсь доложить, пристреливается француз. Как бы беды не случилось.
— Не случится, — отмахнулся Лев Николаевич.
Он спустился по ступеням в блиндаж и скрылся, хлопнув дверью.
— Ну? Чего сказал? — потряс за рукав Мартынова Тимофеев.
— Ничего, — пожал плечами тот. — Опять играть ушёл...
Ночью Сенька внезапно проснулся. Полежал, поворочался, но сон не возвращался. В воздухе витала какая-то тревога, мешающая уснуть. Он, позёвывая, встал, прислушался к завыванию ветра за дверью и, набросив шинель, вышел из землянки. Поднял голову к чужим, низко висящим звёздам, и услышал шёпот. Чей-то голос выговаривал незнакомые слова, то медленно, то переходя на скороговорку.
— Французы, — мелькнуло в голове у Сеньки.
Осторожно ступая босыми ногами, он бесшумно двинулся к брустверу, готовый в любую минуту броситься с криком наутёк. Сделав несколько шагов, Сенька заметил скрючившуюся фигуру, привалившуюся спиной к камням.
— Эй, — шёпотом окликнул его Сенька.
— На первом абцуге, — забормотал человек. — Плие.
Сенька весь подался вперёд и узнал Рыжего.
— Ты чего здесь?
— Две тыщи, — поднял тот безумные глаза. — Две тыщи!
— Проиграл, что ли? — догадался Сенька.
— Две тыщи, две тыщи, две тыщи, — забормотал Рыжий, тряся головой.
Сенька бросился в землянку и, наступая на ноги и руки спящих, принялся искать Тимофеева. Перебудив, в результате, полбатареи он растолкал санитара и вытащил его на воздух. Рыжий по-прежнему сидел в той же позе, бормоча и раскачиваясь.
— Эх ма, — удивился Тимофеев. — Спятил паренёк-то. Проигрался и спятил.
Стали подходить сонные артиллеристы. Укрыли игрока шинелью, поставили на ноги, попытались влить в рот водки.
— Уложим его, — решил Тимофеев. — А с утра в госпиталь сведём. Скажем, мол, бомбой контузило. Глядишь, спишут вчистую.
Утром батарея была разбужена пением трубы. Выбежавший вместе со всеми из землянки Сенька с трудом продрал глаза и обмер. В белоснежной рубахе, поставив правую ногу в сияющем кавалерийском сапоге на бруствер, стоял граф Лев Николаевич Толстой. Свежевыбритый, с развевающимися по ветру волосами он грозно и насмешливо смотрел на сонных, полуодетых солдат.
— Что, ребята, — загремел его голос. — Послужим Отечеству? Ударим по супостату?
— Ура! — нестройно крикнули батарейцы.
— К орудиям! — скомандовал поручик.
— Две тыщи, — глухо донеслось из землянки...