Обыкновенная повесть (финал)

МОСКВА-43

1.

Весна сорок третьего года, от солнца звенит голова. С надеждою шепчут народы, славянское имя – Москва.
Дыхание Армии Красной, сметает фашистскую дрянь. Мы снова под Ржевом и Вязьмой, ведутся бои за Тамань.
Ох, долго ещё до парада, далёко берлинский вертеп. Но, с Питера снята блокада и в городе празднуют Хлеб!

У Лены нервный срыв, она на грани,
Под сердцем, словно сотни острых жал.
Весна, капель, а тут … не пишет Саня!
Как будто и не жил и не дышал.

Зачем?! Ведь врач на втэке как обрезал:
Свободен. Ты своё отвоевал.
Нет! Напросился со своим протезом,
Всех военкомов попросту достал.

Теперь сиди как девочка в темнице,
Вздыхая на сиротскую кровать.
Да ты сдурела что ли, докторица?
А ну сглотнула сопли и пахать.

Сама же знаешь что на почте сложно,
Кругом война ни транспорта, ни рук.
Скажи себе, ведь чувствуешь подкожно,
Что жив, не сгинул мил сердешен друг.

И вот сейчас он путь ведёт ко славе,
К победе между тысячи огней.
Сходи же в храм и помолись за здравье,
И не зови «костлявую», не смей!

2.

Ушли бои. Разрывы канонады
не беспокоят уши москвичей.
Исчезли над Москвой аэростаты,
И злые пальцы вражеской блокады,
Не омрачают таинства ночей.

Да, есть талоны, хлеба не хватает,
Есть похоронки, признак новых бед.
Всё так же вдовы по мужьям рыдают,
Но есть грачей вернувшиеся стаи,
А это значит что пришёл рассвет.

И древний град обстрелами контужен,
Ещё нахохлен, сумрачен и зол.
Но гарь пожарищ по ночам не душит,
И снова дети шлёпают по лужам,
А в Сталинграде празднество, Футбол!

ОТ АВТОРА

Непростой у нас нынче с тобой разговор,
Мой читатель, бранитель, хулитель и цензор.
Где-то гимны и туши, восторженный хор,
У меня же чернуха, подлог, антитеза.

Не хочу говорить о проклятой войне,
Не хочу возвращаться к утраченным рекам.
Но, поскольку поэт, то обязан вдвойне,
Быть мужчиной и, кроме того, человеком.

И теперь избегая назначенных вех,
Говорю ради правды, врачуя изъяны:
Ведь не только Адольф замышлял против всех,
Но и Сталин лелеял вампирские планы.

Допускаю каменья и разинский свист,
Злые выкрики, типа «Тебя не спросили».
Но, возможно России был нужен "фашист",
Чтобы сдвинуть аморфную тушу России.

Пулемёты, расстрелы, тюрьма-Колыма,
Вот такая грузино-советская клизма.
Чтобы вынуть народ из парного дерьма,
И заставить живот положить за Отчизну.

И теперь проклиная тот чёрный предел,
Я судьбе благодарен и выпавшим фантам.
Наше счастье, что Коба тогда не успел,
И не стал мой народ, в сей войне оккупантом!

ВСТРЕЧА

1.

- Ну, что ж, привет, безногий кашевар,
Смотрю, воюешь, как мужик, в пехоте.
Да не журись, давно слетел нагар,
Не будет обвинений, страшных кар,
Я был не прав, и потому в пролёте.

Я много думал, Саша, селяви,
И потому не станем тему трогать.
(Утратил ночью, утром не зови)
Нельзя любовь построить на крови,
Тем более руками, что по локоть…

За этот год я столько разглядел
дерьма и зла в себе и человеках.
Перелопатил сотни подлых дел,
И под стеной оставил груды тел,
Что не отмоюсь до скончанья века.

И потому теперь моя стезя,
Сквозь злой огонь к последней канонаде.
Сгорело всё, любимая, друзья,
Болит душа, а без неё нельзя,
Ни на погосте, брат, ни на параде.

Вздохнул охотник: - Слишком мало зим
я прожил здесь, чтобы являться мерой.
Но, помню «не суди да не судим»…

А через день они пришли к своим,
И затерялись в массе тёмно-серой.

2.

В тот давний год кровавый и нелепый,
Когда рыдая, плавилась земля.
Был целый мир окутан чёрным крепом,
Смеялся Хронос близостью ноля.
Горело небо пламенем объято,
Ревел, рычал свинцовый ураган.
Как будто сотни тысяч Геростратов,
Пришли с огнём к Российским берегам.
А сонным утром, на границе сути,
Когда зефир задумчив и игрив,
Был рёв и грохот тысячи орудий,
Фашист очнулся. Танковый прорыв.
Обычный бой, которых нет в анналах,
Лишь по воде неясные круги.
Но, рядом бились волк из трибунала,
И кашевар из Пожвинской тайги.

3.

Вставал рассвет светло и эфемерно,
Земля дышала родовым теплом.
Был смят фашист, что суть закономерно,
Но не добит осиновым колом.
Струился воздух, вынутый из ножен,
Когда легко, как в отчую кровать,
Упал в траву израненный Алёша,
С одним желаньем, больше не вставать.
А рядом с ним под сенью облепихи,
Подмяв цветы пробитой головой.
Лежал наш Саша благостный и тихий,
И улыбался, робко, как живой.

Парили туч курчавые громады
Бескрайний шлейф, кочующий на юг.
А двое шли по летнему Арбату,
В своих виденьях замыкая круг.
Один столичный, а другой с Урала,
Они болтали дружески, без зла.
Потом цыганка им на жизнь гадала,
И только Лена в грёзы не пришла.

Им пели птицы, словно, возражая,
Бранясь на не законченность страниц.
Но, так всегда, ведь птицы провожают,
Лишь только тех, кто удостоен птиц!
И здесь финал, читатель, мой товарищ,
Уже зовут крылатые с трубой.
И дай вам Бог без взрывов и пожарищ,
Пройти свой путь под этой синевой.
Мы день рожденья, нет, не выбираем,
Но часто можем правильно уйти.
Прощай, когда-то свидимся, за краем,
Arrivederci, друже, не грусти.

Уйдут дожди ковром опавших листьев,
Умчатся птицы в вечную весну.
Придёт октябрь и бессердечной кистью,
Закрасит мир, настроенный ко сну.
Потом снежинки соберутся в стаю,
Засыплют землю, домик над рекой.
Вот так и нас когда-то закопают,
Среди берёз качающих покой.

И руки-крылья снимут трос мочальный,
С швартовых тумб, расплачется волна.
И поплывут на облаках печальных,
В иные страны наши имена…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В иных мирах, в каких-то высших сферах,
Средь облаков, где Алконостов хор,
Где воздают заслуженную меру,
Случился этот странный разговор:

- Нет, Азраил, здесь не моя забота,
Их не поднять, оставь нелепый вздор.
Там злой рукой старательного гота,
Не врачеватель зрим, но некрофор.

Ну и поскольку оба два радели,
За свой народ, за милый сердцу край.
Лежать им в тёплой земляной постели,
То не мои, обоих забирай.

- Ох, Рафаил, ты вечно не доволен,
Тот, что моложе вовсе не убит.
Лечи и неча, здесь хватает голи,
А у меня представь себе, лимит!

Вон видишь, дышит, шевели крылами,
Ведь ты же лучший, найкращий, the best!
Так примени крупицу щедрых знаний,
Да не ори, ну, правда, нет же мест.

                ***

А той порой, пока тянули фанты, располагая быть или не быть. На поле похоронная команда, как водится, выказывала прыть.
Седые клячи, грустные телеги, десяток стариков, что не у дел. Ловили вздох, рассматривали веки, неспешно пробираясь среди тел.

- Эй, Митрич, посмотри скорее, старый, опять жуёшь, повремени с жратвой. И позови скорее санитара, вон тот с дырою в темени … живой!
Давай бинты. Я сам подумал, крышка, и не ворчи, шары-те растопырь. Да говорю же, дышит сей мальчишка, тебе бы всё закапывать. Упырь!

                ***

Ну, вроде кода, можно ставить точку,
Всё состоялось. Встречи, расставанья.
Пришёл сюжет к последнему звоночку,
Устал поэт, в катренах хулиганя.
Ах да забыл сказать, в Кривоколенном,
В том месте, где он вырос из Мясницкой.
Средь ночи встрепенулась доктор Лена,
Слеза смочила длинные ресницы.
Заныли зубы, словно от пломбира,
Залаял пёс в соседней подворотне.
Луна взошла огромная, в полмира,
И простучало сердце: Жив охотник…


ПОСЛЕ ПОСЛЕСЛОВИЯ

Да, жизнь, ребята, каверзная девка,
Гаданье не на гуще, на крови.
Молчит, как сыч, и вдруг среди припевки,
Порой такое выдаст, хоть реви.
Негаданно, средь зыбких многоточий,
Сломав поэту выплаканный слог.
Слепому отворяет к миру очи,
Безногому подарит пару ног.
Бредёт себе, старается, итожит,
Бетховенам даруя новый слух.
И старику беззубому поможет,
Поставит на гора, ну скажем … дух!

Прогонит через лобники и зоны,
Подкинет в длань связующую нить.
И я, друзья, пою свои канцоны,
Сквозь сердца хрип, упорно и бессонно,
За эту Жизнь, которой стоит Жить!!!

Ань - Мать.

Инбебет - Непи@ди.

Папаль – Женский орган

Нянь - Хлеб (коми-перм.)