Обыкновенная повесть (5)

МОСКВА И МОСКВИЧИ

 

1.

 

Комендантского часа суровые зимние ночи,

Патрули, как гаранты, заслон от нежданной беды.

В тупиках на панелях ружейных штрихов многоточья…

Без суда, без допросов, какие уж нынче суды.

 

Цеппелины, закрывшие небо в разрывах орудий,

Жуткий холод упавший на город с угрюмых небес.

Но, заводы дымят, но от голода падают люди,

И олифой пропахшие корки давно на развес.

 

2.

 

Рычит война, лютует тьма,

Вопросы есть, но нет ответов.

Ползёт голодная зима,

По берегам страны советов.

И по ночам протяжный стон

Земли, врачующей воронки.

Давно смирился почтальон,

Нося по весям похоронки.

 

А руссам что? Не выбирать,

Коль так легла судьбины карта.

Уже привыкли помирать,

В когтях голодного инфаркта.

И никого не удивишь,

Об эту пору ледяную.

Мальчишкой в утреннюю тишь,

Сквозь сон бредущим в проходную.

 

Не напугать, не для наград

хромает люд, войной стреножен.

В умах голодный Ленинград,

Где нет давно собак и кошек.

И потому лелея месть,

Мы не жалеем крови алой.

Ведь есть победа, знаем, есть!

И на Руси ей быть пристало.

 

3.

 

Отброшен немец от Москвы,

Фурор, надежда, эйфория,

Но, Лене не до них, увы,

Сквозь бред смятенья головы,

Когда, откуда? Малярия!

 

Бросает в жар, да так что пот

течет, казалось бы, под кожей.

Застыло время день как год,

В ушах гармоника поёт,

Плывут в мозгу чумные рожи.

 

Потом контрастный рецидив,

Мороз такой, что стынут пятки.

Больной скорее мертв, чем жив,

Каким путём пробрался в «Склиф»,

Синдром болотной лихорадки?

 

В палатах места нет давно,

Выносят койки в коридоры.

А тут промёрзшее окно,

Настой – «полынное вино»,

Работы ж километры, горы!

 

НА ФРОНТАХ

 

ОТ АВТОРА

 

В моей былой оплаканной стране,

Где прививали мужество подкожно.

Где честь и гордость значили в цене,

Я часто видел фильмы о войне,

Их было много скорбных и тревожных.

 

Вот Соколов в концлагере, в плену,

Истерзан, но ещё не сломлен духом.

В конце концов. Форсируем Двину …

Я, мальчик, представлял себе войну,

Кровавой и растрёпанной старухой.

 

Что тянет Русь в клокочущий пожар,

Живя огнём и детскими слезами.

Мечтающей загнать наш добрый Шар,

В Майданек, Бухенвальд и Бабий Яр,

Смеясь над теми Божьими весами.

 

Я видел боль и слёзы матерей,

Утративших детей в кровавой сече.

Крик пулемётов, печи лагерей,

Летящих над Днепром «нетопырей»,

Госпиталя с обрубками увечий.

 

Я помню посреди могильных плит,

В которых скорбь и давняя угроза.

Где каждый камень болью говорит,

Строителя одетого в гранит,

Застывшего от лютого мороза.

 

Мне снится тот далёкий Саласпилс,

Где падали не люди, больше. Дети!

К могилам тем теперь нельзя без виз,

Рак совести, вещает эпикриз,

Сто тысяч горьких ясельных трагедий.

 

Но память чушь, когда в груди азарт,

Когда сосед есть главное из бедствий.

И мы опять испытываем фарт,

Похмельно грезим перекройкой карт,

Оболтусы, не поротые в детстве.

 

1.

 

На фронтах с переменным успехом,

То фашист наверху, то русак.

Есть, конечно, немалые вехи,

Но далёк злополучный рейхстаг.

И далёко родимые сёла,

Дым печи и колодезный сруб.

Плач гармони хмельной и весёлый,

Шёпот жарких обветренных губ.

 

Эх, Алёша, несёт тебя речка,

Непонятно в какие края.

Покатилось, упало колечко,

Позади пустота, полынья.

Там остались родимые стены,

Патриаршие, старый Арбат.

Там давненько утешилась Лена,

С тем колхозником, чтоб ему в ад.

 

Ну, годи же, уральское быдло,

Бог не выдаст и гитлер не съест.

Фронтовой трибунал не повидло,

Научу как гулять до невест.

 

2.

 

Не буду краток, к чёрту лапидарности,

Когда вокруг свирепствует пожар.

Так что у нас в иных разрезах данности?

Как поживает коми-кашевар?

У Саши всё в порядке, каши варятся,

Поскрипывает пятка на ремне.

Фантомно ноют к непогоде пальцы,

Рутина. На войне как на войне.

Бурлит котёл, укрыт ольховой рощицей,

Солдаты спят в объятьях тишины.

Ведь есть и после боя тоже хочется,

Поскольку у желудков нет войны.

Грядут бои с огнём и канонадою,

Фашист отброшен, но отнюдь не смят.

Но пишет Лена. Пишет! Это радует,

И это высший орден средь наград.

 

3.

 

Окружение, страшное слово, в коем холод смертельной руки. Где живое среди не живого, но, пытается жить вопреки.

Чтобы суть, прицепив к коромыслу, по волнам равнодушной реки. Вопреки сумасшедшему смыслу, донести до финальной строки.

 

 

Котёл, мешок, кругом одни враги,

Рябит в глазах от сатанинских свастик.

Два рукава, две чёрные реки,

И обе две гнилой фашистской масти.

От батальона пшик, десяток тел,

Сквозь перелески, мёртвые овраги.

Бинты и раны, белый свет не бел,

В душе темно, нет речи об отваге.

 

Наш лесовик мальчишечка, не Бог,

Устал не меньше тех, что топчут сзади.

Но по чащобе сызмальства ходок,

Как приучили батя, дед и прадед.

Горючий пот течёт, как будто рад

прожечь глаза, обрубок воет волком.

А на загривке раненый комбат,

Плюс трёхлинейка Мосинского толка.

 

Майор на шее часто просит пить,

В бреду рычит на фрицев в богадушу.

Эй, на спине, приказ от ставки – Жить!

Не помирай, пока идущим нужен.

Терпи, комбат, сегодня не про нас

голодный ворон кладбище пророчит.

Пока не сдохнет предпоследний ганс,

Пока последний не загнётся в корчах.

 

4.

 

А той порой, сквозь гарь и бурелом,

Шагали двое. Старшина усталый,

И с ним старлей с обвязанным челом,

Шли бездорожьем, чащей, напролом,

Остатки фронтового трибунала.

 

- Не суетись, старшой, не раскисай,

Я ж по войне иду от Халхин-Гола.

Бивал япошек с ихними банзай,

Самоубийц отряда Тейсинтай,

Но не мочил шинельного подола.

 

И не пыхти, не жги себя в себе,

Сорвись на мне, мол, что за панибратство?

Ты ж лейтенант с дипломом в голове,

А я вояка с лямкой на горбе…

Но, жизнь при нас, вот главное богатство.

 

- Эх, старшина, когда кругом беда,

Не до навязшей табели о рангах.

Фашист как мошек давит города,

А мы бежим, безумцы, но куда?!

И дело брат, увы, не только в танках.

 

Ты не подумай, я совсем не трус,

И помереть в бою не оробею.

Но как случилось, что коварный прусс,

Лишь за полгода, как гнилой арбуз,

Разбил в щепьё могучую Рассею?

 

5.

 

Обычный голод это лишь вершки,

Но две недели по пересечёнке.

Когда из пищи мох и корешки,

Когда желудок лает на кишки,

И норовит вцепиться в селезёнку.

 

Кругом враги, остовы мёртвых хат,

Повсюду гарь недавнего сраженья.

Окопы-шрамы, неизбывный смрад,

Рубцы рычащих танками рокад,

И вездесущий запах разложенья.

 

Отряд разросся, нынче целый взвод,

Идёт на звук грохочущих орудий.

(Майор почил, избавив от забот),

К ним как ручьи в кипени вешних вод,

По двое-трое примыкают люди.

 

А на привале возле озерца,

Когда Санёк  бранился с тощим  пузом.

Из тёмной чащи вышли два бойца,

Один лицом в покойного отца,

И с ним старлей … энкаведешный мусор.

 

продолжение следует...