Обыкновенная повесть (4)
ДУЭЛЬНЫХ ПАРА
— Ну, что, щенок, допрыгался, давай!
Кажи, какой ты сильный против равных.
Хотел чужую бабу? Огребай!
И впредь не на своё не разевай,
Лечи свои придуманные раны.
Елена Николаевна моя!
И потому не трожь её руками.
Имей в виду, колхозная свинья,
Уйди с дороги, не буди зверья,
Коль непонятлив, пропишу пинками.
Сашок силён, и в том вопросов нет,
Бил росомаху, рос не на картохе.
Но, мон ами, кулак не пистолет,
Он вскрикнул, не успев сказать привет,
В клещах энкаведешного литёхи.
А Алексей, теряя берега,
Не замечал бинтов и колченогость.
Раздался лязг взведённого курка,
«ТТ» вонзился в кожу у виска,
Ещё полстука и паденье в пропасть.
Но был удар и Лёшкин громкий храп,
Была Елена, санитаров свита.
Что ж, Алексей, то был не твой этап,
И ты не знаешь свойства русских баб,
Что вопреки на стороне побитых.
СНОВА ПИСЬМА
Здравствуй, Лена, это я, твой Лёша.
Тут со мной ужаснейший афронт. Ты была права, но так негоже, горький стыд мне душу растревожил, вобщем еду, девушка, на фронт.
Срыв прости, но мой накал как бремя, я ж тебя любил... люблю... любя. Для тебя, быть может и не тема, заводить амуры в это время, но в любови каждый за себя.
Многое доверишь ли бумаге, но скажу, а ты поймёшь меж строк. Мною пополнялись Ныроблаги, я же верил в лозунги и стяги, свято верил в спущенный курок.
И теперь, когда допита водка, сожжены воздушные мосты. Жду, когда над выей прянет плётка, грянет выстрел и остынет глотка, здесь прощай,
но в мыслях только ты!
***
Добрый день, лейтенанту заплечно-ударной службы!
Что ж на фронте без вас не хватило умелых рук? Ну, послали бы в бой одноклассника ради дружбы, есть же опыт посадки тупых и безвинных подруг.
Или, скажем, обстряпать большое шпионское дело, мол, родные из бывших, а бабка фашистская лять.
Да у вас там, уверена, мается сотня отделов, вожделея, кого бы ещё посадить-расстрелять.
Здесь прощайте, от дикого хохота очи слезятся, как представлю холёный ваш лик, автомат на ремне.
Так что буквы не тратьте, они вам ещё пригодятся, приговоры подписывать там, на кровавой войне.
Кстати, да, отпустили меня под подписку, как надо, постарались коллеги, хорошие люди, врачи.
Лёгкой службы вам в будущем, милый камрад Торквемада, и врагов беспроблемных, нехлопотных, только стучи...
От Мамы
Вот что скажу я, сынок, мой далёкий скиталец.
Врать не умеешь, не хватит ума твоего. Так и скажи, мол, отрезали раненый палец, врёшь ведь поди-ко, что пара царапин всего?
Ты выздоравливай, Санька, ведь девки на взводе, и приезжай, чтобы внуком порадовать ань.
Здесь же без вас мужиков даже солнце не всходит, не колосится в полях обездоленный нянь*.
ИНТЕНДАНТ
У Лены новость, и скорей плохая,
Пришёл с письмом от Лёшки интендант.
Себя назвал Раневским Николаем,
Завёл беседы, фиксами играя,
Пустой жуир, индюк с Чилийских Анд.
Повадился, да что ты будешь делать?
Ну, кто тебе здесь ложе обещал.
А поначалу, как бы между телом,
Принёс конфеты, полбутылку белой,
И до полночи лясами стучал.
Москва не Питер, но уже по картам,
И хлеб и спички, ладно есть вода.
Всё что новее, кануло в ломбардах,
Дожить бы что ли до верхушки марта,
Пойдут крапива, пестик, лебеда.
А этот потный явно намекает,
И тащит в койку, аж бросает в дрожь.
Дала по роже, хоть и не святая,
А он орать: Ничо, оголодаешь,
Захочешь жрать, на пузе приползёшь!
Но, слава Богу, Лену отпустили,
Поймался тот, что выкрал препарат.
Отстал Раневский, говорят, избили,
Знать поделом такой-то подлой гнили,
Божится Сашка, мол, не виноват!
ЛЮБОВЬ
Они гуляли над Москвой-рекою,
Под шорох слёз вечерней тишины.
А небо было, братцы, голубое,
Подшито птиц осеннею строкою,
Такое, словно не было войны.
Им было странно и тепло наверно,
Судьба-старушка вновь дарила шанс.
Хватило Лене той житейской скверны,
Санёк хромал, мужаясь лицемерно,
Романс, ты скажешь? Именно, романс!
Чисты как дети, без крупицы фальши,
Вся грязь ушла, как вешняя вода.
Лесной мальчишка с хирургиней нашей,
И что теперь, а будет это Дальше?
Как переписчик отвечаю — Да!
Ещё войне кровавить лик планеты,
Бросать в людство потоки Божьих кар.
Ещё Блокада не известна свету,
И Бухенвальд пока лютует где-то,
Не содрогнулось имя Бабий Яр.
Ещё в Нюрнберге ляжки не обгадил,
фон Риббентроп, не выл как сука Фрик.
Но не гуляли немцы в Сталинграде,
И «Черчилль-Рузвельт» всё ещё в засаде...
Не спит в кремле коварнейший старик.
Они гуляли над Москва-рекою,
Смотрели звёзды в мир из глубины.
А небо было, братцы, голубое,
Волшебное, ну знаете, Такое!
В военный год, но словно без войны.
ЧАСТЬ-2 ВОЙНА И ВСЁ ЧТО РЯДОМ
ОТ АВТОРА
Вот ведь жизнь-сатана, то ревем, то пируем,
То рожденье, то тризна. Божественный свет.
Ну, так что, мой читатель, потянешь вторую?
Продолжение сказки оплаканных лет.
И пока вы в словесности анестезии,
Не успели вернуться в родной водоём.
Расскажу-ка я вам о планете России,
О мечте сокровенной, что в сердце моём.
Сколько помню себя одинокого волка,
Поднимая на кручу свой жизненный воз.
Я её создавал из небесного шёлка,
Из берёзовых далей, Есенинских грёз.
Из болотной кувшинки в таёжном урмане,
Проклиная язык и заветренный мозг.
Я ей пел под гитару с чифирем в стакане,
Я её ворожил на расплавленный воск.
По хмельным кабакам вдоль Сибирского тракта,
На плоту по Хатанге летящему вскачь.
Называя женой и подругой де-факто,
Запивая спиртягой восторженный плач.
И скажу вам, читатель, без скромности ложной,
Хоть в чертогах, хоть в иглу, в совхозной грязи,
Я её заслужил потому что не можно,
Быть по замыслу русским, но жить без Руси.
1.
Окраинный клуб переполнен народом,
Гремит оркестровая звонкая медь.
Солдаты, мальчишки двадцатого года,
Из тех, не успевших ещё умереть.
Пестрят кубари на поспевших петлицах,
Угрюмые латки на фоне сукна.
Улыбки и слёзы на сумрачных лицах,
А там за порогом лютует война.
И там за порогом в расстрелянных далях,
Стоят не за славу, не ордена для...
Мерцают огни на суровых медалях,
Вращаются пары, кружится земля.
Плакаты-речёвки взывают по стенам:
Даёшь, Победим не щадя живота!
Вальсируют в музыке Саша и Лена,
Последние ритмы, прощальные па.
Протез не заметен, и так ли он важен,
Лишь дух гимнастёрки натужно-сырой...
Об этом потом Полевой нам расскажет,
Про мужество лётчика вставшего в строй.
Потом, паровоз, комендантская стража,
Забег в оголтелую снежную даль.
Прощаются, кружатся Лена и Саша,
А там за окошком хохочет февраль.
2.
Рокады окровавленные шрамы,
Передний край, как в бездну полынья.
Воркуют пули, в каждой девять граммов,
Усугубляет Босховскую драму,
Ползущих танков жирная змея.
Санёк в обозе, жив, потомок Руса,
Протез ничто, когда в душе кипень.
Бои идут уже под Старой Руссой,
И чтоб мне сдохнуть! Давят, давят пруссов,
В пяти вёрстах от озера Ильмень.
Война на взводе, много ещё будет
кровавых драм, шатаний рубежа.
Но кашевар он тоже, как бы люди,
А тут похлёбка, лошадиный студень,
И рвётся в бой комяцкая душа.
Увы, комроты зол и непреклонен:
Благодари, что ложкой бьёшь врага.
А хочешь в тыл к убогим на перроне,
Или к себе в село Большие Вони?
Тогда вари компот, костыль-нога.
Ну, что ж, война, она не только в сечах,
Среди «ежей», снарядов и брони.
Но у станков, в полях, бурлящей печи,
Терпи, Санёк, пусть вместо дроби греча,
Ведь с нами Бог. Спаси и Сохрани!
Продолжение следует...