Обыкновенная повесть (2)
1.
Вздрогнула земля от тяжкой ноши,
Реки расплескав из берегов.
И явились дьявольские рожи,
Не оставив крохотной надёжи,
Притаились счастье и любовь.
Из земель, где бьются в берег Рейны,
Дранг нах Остен, как века тому,
Шли Гудерианы и Манштейны
К Волге, перепившие глинтвейна,
Опьянены лаврами Му-Му.
С пауками чёрными на алом,
Касками рогатыми грозя,
За Российским хлебом, Львiвским салом,
Чёрной бронемассой, вал за валом,
«Deutschland uber alles» голося.
Забежав вперёд, скажу вам тайно!
Сколь же их останется в Руси.
В Белорусских пущах и Украйне,
Не вернувшись к Франкфуртам на Майне,
Сгнив, как суки, в варварской грязи.
Мимоходом поживившись в Польше,
Растоптав Гасконь и тот Прованс.
Шли к Москве отведать русских грошей,
Что ж, чужой, он, как известно, толще...
Без разведки, буром? Ганс ты Ганс.
2.
Поезд-поезд, сколько вас по свету
Мчится в ночь, презрев круженье дней,
Обгоняя время и планету,
И Российских бешеных коней.
Вот и Санька, в Пермских Вузах роясь,
Бросив маме: «Ты тово, пиши...»
Угодил, как сотни тысяч, в поезд,
Повинуясь выплеску души.
Этот год застал страну Советов
не врасплох, друзья, но как-то вдруг.
Выпускные, радость, солнце, лето,
И... война! Форсированный Буг.
Где уж тут «учиться и учиться»,
Всё в былом, как выходки детей.
Если сердце мечется, как птица,
И вылазят когти из ногтей.
В дефиците год? Ну, что за диво,
Если волны бьются о причал...
Повинуясь неким директивам,
военком за годы промолчал.
Врач — свидетель Ветхого Завета -
Покачал сурово головой:
«Как не взять такого Пересвета,
Коли Челубеи под Москвой?»
В общем, кратко: Саша, парень крепкий,
Лесовик, добытчик, здесь без слов,
(На Урале всё надёжной лепки)
Угодил в пехотную учебку,
В незабвенный город Камышлов.
3.
Разобрать, собрать и всё по новой,
Смазка, ветошь, горький керосин.
Пулемёт системы Горюнова,
И старик — Чапаевский «Максим».
Марш-броски, проблема неумейкам,
По-пластунски в дождик, мордой в грязь.
Мосинская девка-трёхлинейка,
Непогода, слякоть, непролазь.
Немец жмёт свирепой волчьей стаей
на Москву! И тут не до соплей.
И уже «обрубки» поступают,
В руки тыловых госпиталей.
Ходят слухи, но с подтекстом вздорным,
Комсостав стреляют без вины.
И уже явились бабы в чёрном,
С прядями нештатной седины.
Эх, скорей бы на передовую,
Две недели, крохотный шажок.
И раззявив глотку в штыковую,
Чтоб проверить целостность кишок.
Сердце воет беспокойным волком,
Бьётся в рёбра, мечется в груди.
Будут Ленинград, бои за Волгу,
Что ж, война, дружище, это долго,
Всё успеешь, Санька, погоди.
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
1.
Вечер на Бахметьевской прохладен,
В голове стенанья и содом.
Да, диплом в кармане, не украден,
Но повестка, словно финка сзади,
На Лубянку, Лёша, в старый дом.
Над страной война, раскинув крылья,
Чёрной тучей мчится на Москву.
Все в ружьё, на бой с фашистской гнилью,
Здесь же есть вербовка, крик бессилья,
Кстати! Скоро с Ленкой рандеву.
Ну, вербовка, это слишком громко,
Разговор о знаниях, броне.
Как допрос, неровный взгляд и кромка,
В мыслях арестантская котомка,
Нет, пожалуй, лучше на войне.
Лучше ль? Совнарком тебя помилуй.
Пользуйся подачкою небес.
На войне же убивают, милый,
Кровь, лишенья, братские могилы,
С обелиском, или вовсе без.
Так что щупай нервами, подкожно,
Меньше открывай в беседах рот.
Прокурор? Ну, значит так и должно,
Делай выбор, только осторожно,
Если он возможен, выбор тот.
2.
Госпиталя. Изнанкою беды
они горчат, не попадая в прессу.
Медперсонала скорбные труды,
Увы, не представляют интереса.
Войди под своды в августовский зной,
Слетай в палаты бестелесной тенью.
Безумство, плач, бинты, блевота, гной,
И вездесущий запах разложенья.
У нашей Лены дел невпроворот,
Двенадцать ночи, на дворе суббота.
А выходной? Ну, как же, шире рот,
Сейчас война. Вот главная забота.
Она хирург, и значит день-деньской,
Ножи, трепаны, ампутаций бездна.
А тут беда, и словно в лоб доской,
Пропала мать. Под Ельнею исчезла.
Мужайся, Лена, руки холодны
у той старухи, что не выбираем.
А врач, он воин, даже без войны,
Поскольку вечно на переднем крае.
3.
Солнце вновь себя по небу катит,
Над людской помойкой «Варьете».
Лёшка лейтенант и дознаватель,
От особых войск НКВД.
Целый день в «зинданах» спецотдела,
Перекур и тот из-под полы.
Мародёры, трусы, «самострелы»,
Гадость, не успевшая в орлы.
И приказы грудами, лопатой,
Хватит протопить большой завод.
Главный же — Двухсот семидесятый,
Дезертирство, мать его в живот.
Лёха взматерел врачуя мерзость,
Закурил, тут смерть без табака.
И в глазах отчаянье и дерзость,
Возмужала в очниках рука.
И теперь уже без всякой спешки,
Применял каблук и кулаки.
Понимая в лёт, вот это пешки,
А вот это злобные враги.
Немцев не успевших встать на лыжи,
Сослуживцев, дальнюю родню.
Профессуру, выродков из бывших,
Работяг загнивших на корню.
Поначалу гнул, но без нажима,
А потом утратил берега.
Снова подлость выпустила джинна,
Закусила, стало быть, машина,
И пережевала паренька.
Продолжение следует...