Из Сонника ПП: Сон №40 - О начале человеческой истории
Однажды Платон Платонычу приснился сон:
Будто он в пещере живет у чудищ мохнатых — древних снежных человеков — в качестве ужина прозапас. Или обеда. Нет, все-таки ужина, потому что с утра они все вместе — и те, кто съест, и те, кого съедят, — собирают плоды, веточки, корешки всякие и все вместе ими наслаждаются. И так-то по-доброму, по-семейному у них получается, просто приятно. Но вечером кто-нибудь из сородичей идет непременно на ужин, если хозяин другой добычи не принесет. Платон Платоныча самки к иному делу приспособили: пока хозяин за дичью бегает, пользуют его мужскую силу. Платон Платонычу от этого совсем нехорошо. Его мнут, тискают, давят мохнатые зверские лапы так, что уж лучше бы он помер, но инструмент работает исправно. За то ему самые вкусные корешки-фрукты-овощи и самые лучшие куски от его соплеменников. Хозяин на охоте все: прибежит, добычу скинет, сам наестся, какую-нибудь из самок отвалтузит, выспится и опять унесся. Платон Платоныч остается всем четырем самкам игрушкой: они его кормят и трахают, кормят и трахают, и так каждый день. От хозяина самки Платон Платоныча прячут, которого боится он до мокроты внизу. Да и любой его сородич как с ним взглядом встретится, так сразу и цепенеет, соляным столбом замирает. На днях молодой самец, огромный как папаша, решил сам хозяином стать, самок сам валтузить и вышел с отцом дубинками постучать. Тот ему башку разом разнес, сердце из груди вырвал и съел, а остальное кинул самкам на ужин. Долго Платон Платоныча прятали. Уже всех его сородичей поели, и других, не его сородичей тоже, когда однажды у одной из самок детеныш родился, не мохнатый только, а голенький, прям как Платон Платоныч. Тут уж не скрыться, не спрятаться: хозяин взял его, башку свернул и мешком к огню швырнул, даже сердца не тронул — побрезговал. Дитя самки загородили, не отдали — они хоть и чудища, а мамы. Так и завершилась Платон Платонычева миссия, но семя его не в пустоту ушло, а детьми проросло... четырьмями детями.
Проснулся Платон Платоныч, пощупал себя — вроде живой, несъеденный, но сильно потаскан. Эдакое долгомесячное траханье здоровенными бабами даром никому не проходит, даже во сне. Оглядел Платон Платоныч свое хозяйство: инструмент как инструмент — ничего особенного. Этих женщин, даже нечеловеческих, не понять. Лежит он себе так, глазками хлопает и радуется, тихая гордость его переполняет, как он чудище кошмарное, убийственное на любовном фронте поборол. И совсем бы хорошо, если б не ныло сердце за деток своих родненьких: тошнехонько им, небось, при неродном папаше? И сестры-братцы мохнатые тоже те еще родственнички... И все-таки, все-таки, думалось ему, нет тут неправильного.