Белый снег, серый лёд

По заснеженному пустырю, зябко кутаясь в шарфы и время от времени останавливаясь, чтобы определить, куда двигаться дальше, пробиралось несколько молодых людей восточной наружности, но с европейским шармом. У одного из них в руках был навигатор, с которым парни периодически сверялись. По всему было видно, что они заблудились.

Случись в этот час оказаться на пустыре кому из фанатов набирающей популярность корейской группы «Godzilla’s», он без труда узнал бы в заплутавших юношах лидеров кей-попа. Однако фанатов в эту пору на пустыре не было, и потому опознавать восходящих звёзд было некому.

Вдоль пустыря нескончаемо тянулся серый бетонный забор, в некоторых местах украшенный похабными надписями и рисунками, и казалось, вдоль этого забора можно идти вечно, а он всё будет и будет, так же как и вечно будет этот занесённый снегом унылый пустырь.

— Э, пацаны, курить есть? — от бетонной стены отделились три тени, перегородив дорогу спешащим ребятам. Тени были одеты в шапки-ушанки и толстые бушлаты, сшитые по типу телогреек.

— Кореиен поп! Годзилас! Консерт! Виступать! — испуганно прокричал один из азиатов и дружелюбно улыбнулся, беспомощно разведя руками. Его друзья остановились и настороженно смотрели на фигуры в бушлатах.

— Слы, ребзя, чо он сказал? — обратился к своим один из бушлатов, полуобернувшись, но продолжая держать азиатов в поле зрения.

— Вроде про жопу чо-то, — неуверенно произнёс один из русских. — Чо-то корейская жопа какая-то, вроде.

— Поп, поп! Кореиен! — радостно закивал азиат, услышав знакомые звуки. — Годзилас! Виступать!

— Годзиллами обзывается. Выступаем дофига, говорит, — окончательно уверились бушлаты и решительно принялись окружать азиатов, хоть и тех было вдвое больше. — Гаси их, пацаны!

Восточные парни сгрудились в кучу, впрочем, довольно умело, прижавшись спиной к спине и приняв боевые стойки. Увидев это, один из русских принялся расстёгивать надетый поверх бушлата солдатский ремень с мощной пряжкой, другой выпростал откуда-то из-под под штанов короткую, но толстую цепь, и принялся зловеще раскручивать её над головой. Третий вроде ничем не размахивал, однако в руке у него неприметно и хищно блеснуло сталью что-то острое.

***

— Да вы сами первые начали же! — объяснял парень в бушлате корейскому юноше, на голове которого красовалась русская ушанка. У корейца был разбит нос и заплыл глаз. У русского в трёх местах была рассечена бровь и в одном месте губа. Остальные ребята расположились чуть поодаль и тоже что-то бурно обсуждали. Лица их также были украшены ссадинами и синяками, а одежда кое-где заляпана кровью. — Мы стояли и вас не трогали, а вы сами мимо шли, тем самым провоцируя нас на агрессивные действия!

В ответ юноша что-то быстро залопотал на корейском, увлечённо жестикулируя.

— Да я те говорю, сами вы начали, а ты споришь! Вот чо ты споришь, а?

Корейский юноша продолжал что-то доказывать русскому на своём языке.

— Да чо ты мне про музыку? — принялся в ответ размахивать руками тот. — У вас же, у корейцев, и нормальные песни есть. Вот, к примеру, «белый снег, серый лёд», слышал?

— Бьелий сньег? — неуверенно переспросил кореец. — Сьерий льод?

— Во, во, именно! — обрадованно заорал бушлат. — На растрескавшейся земле, понял?

Хлопнул корейца по плечу, и они, обнявшись, старательно принялись выводить мотив всем известной песни.

— На растрьескавшьейся зьемлье! — тонко тянул кореец.

— Одеялом лоскутным! На ней! Город! В дорожной! Петле! — истошно вопил русский.

И песня плыла над унылым заснеженным пустырём, и улетала куда-то ввысь, оставляя внизу этот город с его обитателями, затерявшимися в дорожной петле времени, да так и оставшимися там, снизу; и серый лёд покрывал стылую чёрную землю, делая её менее чёрной, а сверху сыпал белый снег, оставляя надежду на то, что всё непременно будет хорошо.