Питерский стёб
С детства мы, пока ещё не умершие от ковида, привыкли выполнять арифметическую операцию умножения иногда в угасающем уме, а чаще – в столбик, считая, что этот способ действия является самым простым и быстрым. А если в качестве одного из сомножителей оказывался «0», то мы, естественно, радовались полученному результату. К чему это я так радостно сообщаю? По случайной необходимости или из-за прогрессирующего мыслительного астигматизма? Вполне даже и возможно. Однако считаю необходимым все-таки пропустить этот явно не совсем музыкальный авторский бемоль. А почему? Да потому, что, разматывая клубок удивительно емкого и в то же самое время колючего, глубинного астрального образа последующих размышлизмов, порождающих мощный поток ассоциаций своими липкими осязающими пальцАми, пачкаешь акварельные тона лексически правильно выбранных слов, забывая про обостренный авторский псевдоинтеллектуализм, который прорывается между строф. Однако труба зовет! Ведь, и в самом деле, совершенно не ясно, что у меня в подкорке: может корка хлеба, которую я так и не дожевал в детском саду пятидесятых…
Многие вещи, которые кажутся нынче абсолютно само собой разумеющимися, еще совсем недавно представляли собой немалую проблему. Начну с молока. За разливным молоком ходили с трехлитровыми бидонами, эмалированными, с крышками. Эти бидоны, уже наполненные молоком, нужно было нести, как говорится, в отдельной руке. В сумку ставить его было небезопасно - опрокинется и прольется. А в транспорте вообще с этим начинались страшные проблемы. В одной руке сумка, в другой – бидон. А какой же рукой держатся за поручни? А как к выходу пробираться? Потом стали выпускать молочные бутылки - и литровые и полулитровые. Они затыкались фабричной картоночкой, чуть прогнутой в середине, которая тоже могла запросто отлететь. Крышки-затычки из фольги появились много позже. Как на огромное открытие смотрели на круглые пакеты с молоком из провощенной бумаги, горлышко которых скреплялось крестообразной металлической скрепкой. Пирамидальные тетрапаки появились позже. Они были уже почти безопасные для транспортировки. А теперь о куриных яйцах. Их когда-то в магазинах упаковывали в обычные кулечки-фунтики. Эти фунтики в сумку класть было большим риском. В магазинах яйца в длинных деревянных ящиках перекладывали древесной стружкой. Позже в магазинах появились бугорчатые картонные упаковки-подкладки, но не компактные как сейчас, рассчитанные на десяток яиц, а те, в которые укладываются полсотни штук. Покупатели, бравшие яиц помногу, просили укладывать яйца не в пакет, а давать им прямо на этом подносе. Но продавщицы говорили, что это – возвратная тара и ее нужно вернуть поставщику. Но вот появились индивидуальные упаковки с крышками, рассчитанные ровно на десяток яиц. И жизнь стала наконец-то налаживаться... Вот такие, уважаемые сосаетники, шляпки носила буржуазия в наше послевоенное время.
Ассоциации заворачивают за угол и останавливаются возле догм вневременной логики, т.е. логики сопричастности, а именно: библейское повествование об Адаме и его подружке ввело в мировое искусство и культуру большое число символов, поселив эту сладкую парочку в Эдемский сад, среди растений которого были два особых дерева: «Древо Жизни» и «Древо познания Добра и Зла». Возделывать же Эдем и хранить его заповедовал товарищу Адаму вышестоящий начальник при условии, чтобы он мог вкушать «от всякого дерева в саду» за исключением плодов от второго по перечню, ибо за непослушание последует смерть ненасытного. Однако, несмотря ни на что, названные половозрелые деятели провели в Эдеме 7 полных лет, а процесс соблазнения произошёл в аккурат на 17-й день второго месяца. Я подозреваю, что этим месяцем был февраль. В итоге изгнания эти товарищи в отличие от всякого живого элемента из инвентаря окружающей Эдем природы впервые получили право самостоятельного мировосприятия, а, следовательно, и миропонимания.
Следуем мелким шагом далее. Символ «душа» (если она и существует!?), по определению не может содержать «темные» стороны, поскольку она бесцветна. Темнота, иначе – невежество есть суть нашего бессознательного (если верить интерпретатору этой самой вневременной логики З. Фрейду), которое в нас, обыкновенных смертных (и смердящих!), обязательно и безоговорочно должно присутствовать.
И, вот, вневременное искривление пространства, это необходимое для устойчивости психики искажение реальной действительности, как балансир всех физиологических процессов, не такая, уж, и плохая составляющая нашего питерского бытия, поучает нас, компактно проживающих и вынужденных общаться друг с другом в системе с ограниченным ресурсом, видеть мир по-своему, не накладывая никаких ограничений ни на субъективные ощущения, ни на их формальное отображение.
Но что делать с аудиторией, той самой мелковозрастной, которая попала в нашу языковую среду, которая прослушивает ироничные разговоры родителей в тесной 8-и метровой комнате коммунальной квартиры? Проблемы-то у деток не те, что были у их родителей в возрасте цветения, когда улыбающаяся нищебродка хватала тебя за штанину возле станции метро со словами «у меня задержка»! И почему мы всегда не без доли сарказма спрашиваем у них, кем они видят себя во взрослой жизни? Не оттого ли, что мы – взрослые ищем свежие идеи для своего привычного питерского стёба?
Не будем давать советы, но встретим чуть аккуратнее тех, кто хочет их дать, поскольку совет, это – форма ностальгии. По будущему, в котором нас с вами не будет!.. Не спорю, что авторское ёрничество – визитная карточка современного Питера, это – почти очевидно, однако, новое поколение почти не получает ответов на свои жизненно важные вопросы из устаревшего культурного наследия, которое, к сожалению, мы тиражируем. Честно сказать, я и сам пока смутно представляю, как нам необходимо поступать в таких случаях.
Мои измышления с питерским акцентом – это то, что школота вряд ли поймет, а истинный наш обыватель, родившийся и долгие годы проживавший в коммунальной квартире, да к тому же получивший дополнительное воспитание во дворе-колодце, уже слышал. Поводом к шутке у советского обывателя исключительно или почти исключительно были страх перед будущим, самоирония и фатализм, в то время как для истинного питерца юмористическое осмысливание действительности продолжает, пока что, оставаться характерной чертой. Недаром А. Гитлер 30 января 1939 г. в Рейхстаге, попутно заметил: «Сотрем Петербург с лица земли, и посмотрим, будут ли тогда Советы смеяться над нами». Однако, состояние угнетенности и беззащитности не свойственно школоте, поэтому в настоящий момент нет или почти нет надобности сочинять им на потребу подобные блоги. Вот почему питерский гиперинтеллектуальный, чтобы не сказать альтернативный стёб, окажется попросту невостребованным, а на мусорных свалках реально бомжующие питерские мастодонты будут продолжать свою повседневную деятельность.
Неправомерно считать, что юмор города на Неве характеризуется жестокостью («черный юмор») и откровенным злорадством, циничными насмешками и издевательством, хотя нельзя не согласиться, что ему в большей степени присущи сарказм и ирония, в том числе и так называемый нейтральный юмор с оттенками дидактики, включая и сатиру, подрывающую авторитет власти. Более того, питерские байки, благодаря своей целенаправленности и серьезности повествования, без тени улыбки, создают у читателя либо слушателя некий дополнительный комический эффект, что возможно оценивать как утонченный юмористический прием. Отличительная особенность питерской ментальности – это краткие остроумные формулировки общежитейских ситуаций, в которых предельный лаконизм достигается за счет экономии языковых средств. Вместе с тем, постепенное превращение советского общества в некий пространственный объект сатиры достигалось с течением времени за счет привнесения в него элементов иронии, что смягчало порой его саркастическую составляющую.
Привожу пример условного комментария, который мог бы повысить самооценку некоего начинающего «писучего» творца.
«…И вот, представьте себе, какой-такой свет озаряет мои ассоциативные мыслеформы, когда я читаю Ваши стихи? Акварельные тона фонетически сбалансированного, чрезвычайно плавного текста, построенного по смысловой фабуле, которая имеет элементы недосказанности, размытости, в то же время явились итогом достаточно сильного эмоционального переживания, которое Вам удается сдерживать, тем самым создавая прекрасный поэтический образ!
Удивительно, Вы используете в одном тексте 27 шипящих согласных (в т.ч. 11- звонких) на 79 строк, а эффекта горлового надрыва совершенно не ощущается, даже "услыШиШь" воспроизводится как-то уж успокаивающе... Как так удается Вам отображать в общем случае достаточно серьезные события таким спокойным, ласковым голосом?..»
Наряду со сказанным выше, в юморе Северной Столице преобладает самоирония, стилевая мягкость и душевное сочувствие, которое, между прочем, проявляется в отсутствии шуток и насмешек над телесными пороками, в игре слов, значений и созвучий, в пародировании библейского языка, а также специфических эффектах комизма, достигаемых за счет использования неуместного разговорно-хулиганского языкового стиля.