Не поймут (На конкурс)
– Будь мужиком, салага!
– Да, да, я...
– Ну, чо ты? Ну чо ты, а? Забрюхатила баба, так, етишкин корень, будь мужиком, не увиливай! Деньги на свадьбу есть? Хотя чего я спрашиваю, нет конечно. Ну ты это, не дрейфь, салага. Соберём, дело-то не хитрое. Все понемногу дадим, и зашибись.
За ровным рядком низких обшарпанных шкафчиков во весь голос орёт главный, в своих кругах известный как Главнюк. Высокий, плечистый мужик с громоподобным голосом и вечной замызганной тельняшке, собственно за это и получил он своё прозвище. Но мужик мировой, все его уважают. Рядом с ним мнётся субтильный стажер-студент, шугливо озирающийся с явным желанием сбежать куда подальше.
– Стёпа!
Из-за шкафчиков высовывается стриженная наголо голова с немым вопросом на лице.
– Вот ты помнишь, как мы тебе на свадьбу собирали? Тоже ведь по залёту женился, и ничего – уже двоих воспитывают и живут душа в душу. А ты мелочь подзаборная, учись каким мужиком быть надо! Стёпка у нас всем мужикам мужик!
Маленькая подсобка постепенно наполняется грязными и уставшими работниками, кто-то начинает смеяться, кто-то кивает в поддержку начальнику. И все едины в одном – Степан мужик что надо! И поможет, и ответ даст, и не слюнтяй какой-нибудь бесхребетный. Во парень!
Бритоголовый улыбается смущённо и отшучивается, но внимательный взгляд может заметить, что одевается он быстро и поспешно, и взгляд у него тревожный, затравленный. На смех оглядывается нервно, улыбается словно через силу. И убегает из подсобки как можно быстрее, кинув на ходу парню-салаге, что поможет, чем сможет.
По городу идёт не обращая внимания ни на дождь, ни на ветер и ни на широкие, глубокие ручьи-лужи. Почти что подбегает к дому, взлетает на свой этаж, гремит ключами.
– Дома!
Из кухни отзывается жена, в комнатке-детской верещит от радости дочка, школьник сын отзывается лениво, и нехотя отрывается от телефона.
– Па, мама снова шьёт. Приготовишь что-нибудь? Я мелкую покормил, если что, но сам голодный.
Второклассник, а уже такой взрослый. Степан хмыкает себе под нос и бормочет что-то утвердительное. Годовалая дочка прицельно швыряется в коридор погремушкой, явно желая привлечь к себе внимание. Верещит ещё громче, призывнее.
– Да сейчас подойду, не пищи.
Мужчина моет руки, вытирает полотенцем и только после этого подхватывает ребёнка на руки. Заворачивает на кухню, где в облаке обрезков тканей, всяких бусин, ленточек и финтифлюшечек сидит за столом жена.
– Алин, готовить будем или как?
– Угу...
Машинка строчит ровненько издавая ласковый тихий перестук металла о металл.
– Сейчас, я вот тут вот доделаю, и всё-всё приготовлю...
– Это у тебя что, эскиз?
– Да-да, бери. Конечно...
И женщина продолжает что-то с чем-то сшивать. Степан хмыкает устало, присаживается рядом и придерживая малышку, листает простой детский альбом. Он с сомнением перелистывает страницу за страницей, сверяет цвета, разглядывает разложенные на единственном в доме большом столе ткани и, наконец, не выдерживает. Красным карандашным росчерком идут совсем другие линии, жестокими бескомпромиссными крестиками исчезают ненужные детали, вырисовываются иные, более изящные и плавные силуэты.
– Алин, это что, бабочки? Платье для детского сада, верно? Чего? Для взрослой бабы, да ты шутишь. А бантики? Ты ещё скажи, что стразы налепишь посередине пупа! Я всё понимаю, у этой бегемотихи для которой ты шьёшь идеальная математическая фигура круга, но черт побери, зачем ты её в какой-то чехол запихать хочешь? Маскировка для танкера, да?
– Стёп, да я знаю, но Алевтина Сергеевна сказала...
– Да мало ли что она там тебе сказала! Ты швея? Ты стилист? Вот и шей для неё так, чтобы это было красиво, а не бредовая расцветка "буги-бай". Это она цвета выбирала?
– Нет, я... ну, я просто хотела оживить фасончик!
– Алиночка, родная... Но розовый и болотно-серый... Эм. Как бы тебе так помягче сказать...
– Не красиво, да?
Жена смотрит большими расстроенными глазами, но не обижается, а словно просит: "Помоги мне, у меня не получается."
– Ну, если немного поколдовать с силуэтом... И вот это убрать... И вот это... И вот это добавить... Может и получится что-то интересное.
– Стёпушка, родной, поможешь? Я понимаю, ты устал и вообще... Но мне край послезавтра готовое платье отдать нужно! Алевтина на какую-то там премьеру, или ещё куда собралась, и ей очень нужно показаться в выгодном свете. А я тебе... Хочешь приставку новую, а? Тех денег, что она даст, хватит и даже останется.
– Да это шантаж, и не в первый раз, женщина!
Степан хмурится деланно, но глаза его сверкают вдохновением и усталой радостью, и совсем капельку – стыдом. Он ведь специально выбрал ту работу, где поменьше часов, и не из-за детей, как сказал Главнюку, а именно из-за этого – ткань сама струится под грубыми замозоленными пальцами, глаз привычно вымеряет, сверяется с лентой, подогнуть, подстрочить, разгладить. Именно это, то ради чего он так спешит к семье, то из-за чего тревожно оборачивается, стоит кому-то из "настоящих мужиков" засмеяться, то из-за чего его жена всё больше и больше заказов несёт именно домой.
– Знаешь, а я тут заявку подала на участие...
Швейная машинка ластится к мужским рукам точно домашнее животное, а тоненькие очки на широком с горбинкой носу смотрятся исключительно забавно, но Степан не обращает на это уже никакого внимания – он весь в том, чтобы сделать из пышки Алевтины настоящую красотку.
– А? Какую заявку?
Алина колдует с ножами, овощами и мясом, посматривает на мужа хитро и ласково, и терпеливо продолжает:
– Там конкурс будет. Областной... Что-то там "Кутюрье 2022" или как-то так. Я отослала несколько твоих работ, и данные, и там...
– Что? – Мужчина подрывается на месте, едва не прострочив сам себе палец. – Каких работ?!
– Твоих, чьих ещё? – Алина помахивает очищенной морковкой, словно небольшой дирижёрской палочкой и не обращая на возмущение мужа никакого внимания, продолжает. – Короче, твои работы прошли, понимаешь?
– Да какие работы-то, я же... Я ведь просто тебе помогал! Не больше!
– Ну да, ну да... Конечно, помогал. Я и зарегистрировалась сначала от своего имени, потому что ты скорее всего на смене будешь. Но! Потом подумала и решила, а чего это? Можно ведь тебя у начальника отпросить, оденем тебя в костюм, который ты сам, между прочим, пошил, и будешь красавчиком.
– Да какой костюм, какой показ?! Да меня мужики же засмеют с работы! "Настоящий мужик", ага! Не надо, умоляю тебя, не надо никому говорить. Да я тебе сколько угодно этих самых работ, вещей, платьев, да чего угодно сделаю, только пусть всё идёт так, как идёт!
– Но, родной... Я же к ним никакого отношения не имею. Ты талантливый, Стёп, ты нереально талантливый! Не хочу, чтобы такие руки и прозябали на твоих мастерских. Тебе ведь нравится шить, вон как глаза горят, я-то вижу!
– Не надо, Алин. Просто... Не надо. Пусть всё будет так, как есть.
Оставленная без внимания годовалая девочка громко и выразительно закончила спор родителей. Остаток вечера прошёл в сумбурном, расстроенном тумане взаимного непонимания.
* * *
– Стёп, ты как?
– Чего?
Мужчина вскинулся со своей лавки, но увидев сочувствующее выражение лица начальника сел обратно. Протёр грязной перчаткой лысину, недоумевающе осмотрелся вокруг. Уже вечер, многие разошлись, осталось только парочка ребят, да и те где-то в отдалении стоят.
– Стёп, ты это, если что не так, ты скажи. Мы же завсегда поможем.
– Да нормально у меня всё. Вроде как... А это, чего..?
– Стёпа, ты меня не зли! У тебя же на морде лица написано, что ты чем-то крайне загружен. Может с детьми что? Или, тьфу ты, с бабой твоей?
– Да не, нормально всё. Она вон на конкурс сегодня вечером едет. Победительница, блин...
– Так ты из-за этого так переживаешь, едришкин корень?! Да едь ты с работы пораньше, чё я зверь что ли! Иди ты нах... отсюда! Ё-маё, всё у него из рук валится, то показания счетчиков перепутает, то ещё чего учудит. Проблемы одни от тебя в таком состоянии, оформлю как по болезни, иди, нервы лечи.
И начальствующее лицо громко гогоча едва не вытолкало Степана в раздевалку.
– Да я же, не...
– Вали, вали! Потом ещё радоваться будешь!
И Степан свалил. Но не радовался.
А вот Алина, наоборот, подхватилась, счастливо взвизгнула про понимающих людей и схватив муженька за шкирку поехала на награждение. Дальше, всё как в тумане, автобус, ночной тревожный переезд в гостиницу, костюмеры, гримёры, режиссёры и сценаристы, и все бегают, бегают. Очнулся Степан уже цивильно одетый и отутюженный, сидящим в первом ряду перед самой сценой.
Алинка вышла улыбающаяся во все беленькие зубки, прижала к груди статуэтку победителя и вот тут у Степана всё внутри замерло. Речь! Она же будет говорить речь! Он тут же завертелся на одном месте, пытаясь понять не снимают ли их на камеру, не вылезет ли всё это в телевизор или того хуже – в сеть! Да, конечно же вылезет, можно даже и не мечтать больше о тихой, спокойной работе. Пропало уважение, пропало!
"Степаныч, так ты это... того? Гомосек, что ли? А жена-то в курсе?"
"Да западло мне с таким работать! Лучше пусть по хорошему валит, а не то я и морду ему набить же могу, тьфу, падаль."
"Да вы посмотрите на него! Я ж и не думал, что все эти дизайнеры, вот такими вот бывают. А с виду-то нормальный мужик, настоящий, если ты понимаешь о чём я. А он... Да ну не могу я представить, чтобы он вот этими вот руками... Фу!".
– Я хочу поблагодарить!
Голос жены, усиленный шипящим микрофоном вырвал Степана из панических мыслей. Алинка смотрела на него, прямо на него в первом ряду, и говорила свою речь.
– Своего мужа, за поддержку, за его неоценимую помощь, за его жертвенность. Иногда, мне даже казалось, что все эти работы сделал именно он!
По залу пронеслась волна смеха.
– Родной, пожалуйста, подойди ко мне. Я хочу, чтобы весь зал видел того, кому я обязана всем этим.
Кажется, ему захлопали, кто-то даже подтолкнул его к лестнице, заливаясь смехом одобрения. Кажется, он поднялся сквозь яркий белый свет софитов, кто-то пожал ему руку, кто-то похлопал по плечу.
– Это твоё!
И все зааплодировали, когда Алина всучила ему прямо в руки золотистую статуэтку женщины в шляпке и платье. Чувствуя как понемногу стихает паника и страх, Степан прошептал ей прямо в налакированную причёску:
– Ну ты упрямая коза!
Но Алина только счастливо рассмеялась, обнимая за талию своего самого настоящего мужчину.