Серые ангелы. Глава 6. Эйфория

«Эх, яблочко, куды котишьси, в ГубЧК попадёшь — не воротишьси» — народное творчество

Система сбоила, захлебываясь. Некогда твёрдые челюсти МВД не успевали перемалывать возросшую преступность и людские судьбы, скорее прожевывали, словно беззубый человек хлебный мякиш, а потом сплевывали, так и не проглотив.
Престиж службы в «органах» пробил очередное днище — не выплата и без того нищенских «зряплат» вышвыривала за забор последних профессионалов — работников ещё советской милиции.
В милицию набирали даже из «обезьянника» — служба — дело добровольное, не хочешь — езжай на «сутки» в бомжатник, а хочешь — добро пожаловать в «органы», сынок.
Шутка «попал за пьянку в ментовку и дослужился до майора» — это не шутка.
Объявления — в вагонах метро, на рынках, бегущей строкой по телевизору — требуются, требуются, требуются — милиционеры ППС, ГАИ, участковые, оперуполномоченные.
«Эх, наберут по объявлению — с тоской вздыхали «старики», глядя на «новобранцев», пришедших с сокращаемых Вооруженных Сил или рухнувших предприятий, — и хватались за голову.
Вместо того, чтобы начать платить хотя бы заработанные гроши и удержать кадровый костяк, Система пошла ва-банк, открыв во множестве «ликбез» — двухгодичные курсы по подготовке девятнадцатилетних лейтенантов, со средне-специальным образованием. Набранных по подворотням юнцов прельщали отмазкой от армии.
«Экстернат» и «ликбез» тут же окрестили в народе «либягой» или «мудышкой».
Следующим выпускником в уголовный розыск прибыл из «мудышки» двухгодичник Димка — высокий, худой с модной тогда стрижкой «ёжик», со сломаным в драке носом и большими красными ушами, больше похожий на «гопаря» с городской окраины, чем на работника рабоче-крестьянской милиции.
Да, милиция в молодой России, восставшей из страшного тоталитарного прошлого, так и осталась рабоче-крестьянской.
Дима завалился к Вадиму в кабинет. С вещами.
«Он будет жить на моих аршинах» — догадался опер, глядя на вновь прибывшего.
— А чо тут делать надо? — вместо «здрасьте» спросил новенький у Вадима.
— Жуликов ловить — на серьезных щщах ответил Вадим. Он проработал уже месяц, поэтому был суров, словно «дед» перед «духом».
— Диман — протянул руку новичок.
— Вадим — протянул руку в ответ опер.
— Ты как сюда попал?
— По «распреду». — вздохнул Дима — двухгодичку закончил.
— Я тоже по «распреду» — располагайся, — Вадим показал на пустующий стол Писи, — хозяин увольняется на пенсию.
— Чего он так?
— Зарплату не платят, да и в историю влип.
— В какую?
— Хозяину этого стола, Саньку — опер ткнул пальцем в столешницу, — Пися ноги прострелил. Обе.
— Как?
— Задерживали автомобильных воров в гаражах. Санек — «рукопашник», начал жуликов ногами пинать — задерживать. Вот Пися решил ему подсобить, пострелять немного. «Помог» — обе ноги на вылет. Инвалид теперь Санек. а ведь хороший опер. Был. — чуть не сказал Вадим.
Как он успел понять — бывших оперов не бывает.
— Весело...
— Угу, — хмыкнул опер, а про себя подумал, — постреливают, да.
Обмен впечатлениями о службе прервал влетевший в кабинет Хохол.
— Товарищи офицеры! — скомандовал Вадим. Опера вскочили.
— Ты кто? — глядя между операми спросил начальник.
— Оперуполномоченный Пятницкий — на всякий случай сказал Вадим.
— Тебя я уже знаю. А это кто? — показал он глазами на Диму.
— Оперуполномоченный Берестнев.
— Что-то ты молодой больно. Двухгодичник?
— Да — Дима потупил глаза в пол, будто бы извиняясь.
— В армии служил?
— Нет.
— Что мне с тобой делать? — погрустнел Хохол, — тут милиция, а не детский сад. Ладно, беги в ГУВД, там в кабинете номер 99 получишь матпомощь — два оклада, два звания. Тебе положено, как молодому специалисту.
— А мне? — хотел спросить Вадим. Деньги ему были нужны. Если едой и кровом его обеспечивали дед и бабушка, то Ирочка так и осталась не выгулянной. Но промолчал.
— А ты — работай — кивнул ему Хохол — придут деньги, и ты получишь. Жди. А пока занеси на проверку оперативно-поисковые дела.
— Есть, — с досадой ответил Вадим, — в ОПД давным-давно конь не валялся.

Заместитель начальника Управления собственной безопасности, полковник Толстой откровенно скучал. Заняв вышестоящую должность после работы в «бандитском» отделе РУБОП, сажать коллег полковник не научился — не смог перейти на другую сторону баррикад.
Нужно сломать себя, но в предпенсионном возрасте менять характер не получалось.
Понимая, что УСБ создано не для уничтожения оборотней в погонах, и не для защиты честных сотрудников от негодяев, а для устранения неугодных и наказания непричастных — Толстой тяготился своей работой.
Неуверенность в собственной правоте мучала полковника — «мента сажаю — плачу» — жаловался он коллегам.
Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус.
Стук в дверь прервал размышления о бренности бытия и неизбежности дембеля.
— Разрешите? — в дверях нарисовался лопоухий незнакомец.
«Жаловаться гопник пришёл, наверное, опера «прессанули», — оценил внешний вид посетителя полковник, — украдут, ограбят, убьют, от оперов огребут — а потом бегают жаловаться. И не западло честному бродяге мусорам на мусоров стучать?»
— Да, проходите, присаживайтесь — указал на стул «гопнику» полковник, — слушаю вас.
— Я за «подъёмными» деньгами пришёл, — с порога заявил гопник.
— Зачем? — удивился «гестаповец».
— Ну, за материальной помощью, — замялся гопник, — два оклада и два звания. Мне положено как выпускнику.
Полковник посмотрел на просителя, как смотрит молодая доярка Клавдия на Филиппа Киркорова — с восхищением и удивлением.
— А где вы трудитесь, молодой человек? — стараясь не выдать переполнявших чувств, поинтересовался Толстой.
— Во Фрунзенском ОВД, в уголовном розыске, оперуполномоченный Берестнев — гордо заявил Диман.
«Хохол, его приколы, ууу, юморист, — подумал старый опер, — ну я ему...»
— А чем вы можете быть полезны нашей организации? — стараясь не выдать смех, спросил гестаповец.
— Безупречной службой, наверное, — немного растерялся выпускник.
— Службой?
— Ну да.
— Тогда, — пишите — полковник протянул выпускнику лист бумаги и ручку.
— Что писать?
— Пишите, я диктую.
— Я, фамилия, имя отчество,
— Я, Берестнев Дмитрий Владимирович — бубнил выпускник, старательно выводя буквы.
— ....обязуюсь оказывать содействие на негласной основе органам собственной безопасности в выявлении, пересечении и раскрытии преступлений...
Дима писал, старательно дублируя сказанное, — что происходит он толком не понимал, но перспектива получить два оклада и два звания не отпускала.
— добровольно избираю себе псевдоним... — «особист» на секунду задумался, — «Берестнев. Прилип, как клей, дурачок» — «Клейстер», — продиктовал он оперу, — подпись, дата. Написал?
— Написал, — выдохнул Димон. Писать и читать лейтенант не любил, и был рад, что писанина закончилась.
Толстой вырвал у него подписку, — можете идти, молодой человек.
— А деньги?
«От мёртвого осла уши, получишь у Пушкина, дефективный», — подумал Толстой глядя на красные уши завербованного агента «Клейстера», — вам позвонят, идите.
Клейстер, озадаченный отсутствием денег, вышел из кабинета.
Толстой впал в истерику. Полковник ржал, не приходя в себя от смеха.
Немного очухавшись, трясущимися руками набрал номер кабинета Хохла.
— Але, Игорь? — вцепившись в трубку спросил особист,
— Привет, Толик. Чего это мне гестапо звонит? — поинтересовался Хохол, — я с утра взяток не брал!
— Факс прими, Игорь Николаевич, — сказал Толстой, запихивая подписку в факсимильный аппарат, — ну ты и клоун, бля...
Так оперуполномоченный-гопник Дима Берестнев стал «Клейстером».
Факс с подпиской Хохол подарил Диме на память, — думай что пишешь, и тем более, что подписываешь. Ну а если написал и подписал — то не удивляйся.

Выспавшись и поужинав, Вадим привёл себя в порядок и набрал номер домашнего телефона Ирочки.
— Алло — прощебетали в трубке, как Вадиму показалось, весело.
— Привет, — это я... — выдохнул в трубку опер. Вадим боялся реакции строгого следователя на звонок — да, не ошибся, — Ирочка обрадовалась.
— Я прическу поменяла, — похвасталась Дюймовочка, — волосы остригла, у меня теперь — «каре».
— Зачем?
— У них карма плохая, — то за них Ваня хватается, то вот, стрельба...
— Хотелось бы увидеть...
— Завтра увидишь. — затараторила Ирочка.
Нет, следователь не была железной леди, нет, просто умела менять маски. На другом конце провода висела обычная девчонка со своими волнениями, переживаниями, страхами, тоской, весельем.
В город Ирочка приехала с Дальнего Востока, где служила после окончания Академии ФСБ.
О своей службе не сказала не слова — служила и всё.
Опер и не настаивал — понимал, что есть вещи, о которых вслух не говорят — страшных историй хватало и здесь, в райотделе.
Да, в город позвала тётя, да, с перспективой в суд. Нет, не блатная — место в следствии нашла сама, по объявлению.
Коллектив хороший, весёлый — жаль, зарплату не платят — родители помочь ничем не могут — обычные люди.
Встретиться? — только после работы.
Вадим не настаивал — денег даже на букет цветов не было.
В конце весёлого трёпа Ирочка послала поцелуй через трубку — оперу стало приятно.
— Пока? — До завтра, чмоки.

Завтра наступило быстро — Ирочка моментально превратилась из принцессы в жабу — холодно смотрела на него, не выделяя из массы сотрудников — мужчин.
«Каре» было прекрасным — прическа превратила Ирочку в молоденькую парижанку — да, именно так Вадим представлял француженок, — маленькие, со короткой стрижкой и игривыми глазами.
К себе в кабинет на чай Дюймовочка не звала. Ну и ладно — сплетни были не нужны. Пусть сама ест дорогие конфеты, — с улыбкой, тепло думал опер, — ОБЭП ещё принесёт. Понятно, дело было не только в красоте — Ирочка выставляла «бэхам» «палки» в виде раскрытых преступлений.
Через пять-семь лет такие «палки» у следователей опера будут покупать за наличные деньги — голодные «лихие 90-е» сменит коррупционная «стабильность», а потом любительскую милицию сменит профессиональная полиция — ментовка «не вписалась в рынок».
О милиции будет приказано забыть, будто её и не было.

****

Молодой специалист Дюймовочка тоже нуждалась в деньгах, и не в «пайковых», и не в одном окладе.
Ирочка попросила Крупскую о материальной помощи — товарищ начальник, нечего есть и негде жить...
Начальник следствия подписала рапорт, согласовала у Хохла и вручила Ирочке — мол, получай в ФИНО, как знаешь, намекая на тётку — судью.
Тётка была бабой понимающей — позвонила начальнику ФИНО ГУВД, после чего он подписал к выдаче три тысячи рублей — две месячных зряплаты.
Довольная Дюймовочка получила «расходник» и заняла очередь в кассу.
Как и подобает следователю, Ирочка надела строгую синюю кофту и юбку ниже колен — никто в очереди на неё внимания не обратил — сидит себе ребёнок и сидит, — мало ли, может, в командировку нужно.
Вместе с Ирочкой в очереди в кассу сидели два полковника — один в зелёной форме внутренней службы, а второй — в милицейской.
Полковники весело шутили, смеялись и поглядывали на Ирочку-красавицу, даже пытались заигрывать с ней, таинственно подмигивая.
— Дом дострою — говорил зелёный «полкан» серому.
— Сыну новую «десятку» возьму — хвастался второй.
Ирочка не обращала внимания на чужие разговоры — мало ли, о чём треплются мужики. В райотделе все мужики — трепачи — менты потому что. Мелят злым языком, а правды не говорят.
Когда открылась касса Ирочка встала следом за страждущими денег «полканами».
При ней в кассе «зелёный» получил матпомощь — 150 тысяч рублей, а «серый» — 140... Полканы скинули наличность в заранее припасенные пакеты — и, довольные, ушли.
У Ирки от увиденного отнялся язык. Следователь молча получила свои три тысячи и побрела в РОВД.
— Получила деньги? — спросила у неё Крупская.
— Получила, — выдохнула Ирочка.
— Не займешь 500 рублей, у нас дома есть нечего, а нам только за март пайковые обещают...
— А вы знаете, Татьяна Владимировна — Ирочка молча положила перед начальником 500 рублей — вы знаете?
— Что?
— Я когда в кассе стояла. передо мной получали матпомощь два полковника. — Ирочка рассказала грустную историю про двух счастливых людях, достраивавших дома и покупавших машины.
Без того выпученные глаза Крупской вылезли из орбит.
— Ах они твари! — всплеснула она руками, — у нас 200 человек не могут еду купить! Сейчас я им устрою! — подскочила с кресла жена отца русской революции с места, — с меня хватит!

Нам зарплату не платили
За декабрь и за январь
Будет выпущен убийца
Петр Иваныч Каравай
Каравай, каравай — кого хочешь выбирай.
© ментовская народная частушка

— А ну, дай сюда! — Крупская схватила дежурного за руку, пытаясь вырвать тангенту «громкой» связи.
— Не дам. — по-бабьи завизжал Иваныч, — ты бунт решила поднять?
— А ты как думаешь? Хочу — вы мужики не можете, языки в жопу засунули, а моим следователям есть нечего! — казалось, Татьяна сейчас плюнет майору в глаза, — объявляй сбор личного состава! Я, как заместитель начальника — имею право!
— Следствие ты имеешь право собирать!
— Я на всё имею право, я — человек, в конце концов, а не рабыня — а ну, объявляй сбор!
— Не буду! — сказал Алексей Иванович, бросив тангенту на стол
— Сама объявлю, — Татьяна схватила тангенту — Внимание, личному составу Отдела собраться в классе службы! Повторяю, личному составу Отдела собраться в классе службы! — вот, — кинула она тангентой в дежурного, — а ты дальше сиди, трясись за свою жирную жопу, тьфу — не мужик, а баба в штанах.
— Я за Хохлом дежурную машину направляю, — заорал майор — пусть сюда едет, с вами разбирается.
— Пусть едет, — Крупская посмотрела на дежурного, как на говно, — может он руководству ГУВД лично сообщит, что отдел на бунт пошёл! Хохол начальник — пусть отвечает!
— 269 — Прут! — схватил рацию дежурный.
Тишина в эфире.
— 269 — Пруту ответь — проорал дежурный в старую советскую рацию.
— 269 — Пруту ответь — прогремела «громкая».
Из комнаты отдыха суточного наряда вышел заспанный дежурный водитель Толик.
— На связи, Алексей Иванович, — зевая, пробурчал он, — чего разорался?
— Тьфу, бля, — перепутал «громкую» с рацией, — осекся майор, езжай за Хохлом домой, — в отделе кипишь, менты на бунт пошли...
— Кто?
— Дед Пихто, езжай за Хохлом, кому сказано!
— Что передать?
— Пусть сюда едет. Забастовка в райотделе!
— Чо?
— Ничо, езжай, кому сказано!
— Так забастовка если, то я тоже бастую. Не поеду! — с улыбкой догадался Толик.
Рука дежурного потянулась к кобуре — я тебя на месте рассчитаю, как саботажника!
— Еду, Леха, еду. — заржал Толик.

****

В разгар рабочего дня собрать личный состав трудно, но можно — следствие было на месте в полном составе, розыск и участковые — немного, но были.
Начальник следствия взошла на трибуну.
— Уважаемые коллеги, — Крупская поправила на себе очки в роговой оправе, — все мы уже полгода не получаем денежное довольствие. Сейчас нам обещают пайковые за март. Уже месяц обещают — а у всех семьи, дети. Ситуация критическая, — кашлянула она, — Ирина, расскажи коллегам, что ты сегодня видела?
— Я сегодня получала материальную помощь, три тысячи рублей, все знаете, что я в городе чужая, родственников нет. Мне помогла Татьяна Владимировна получить деньги, чтобы снять квартиру — Ирочка, будто извиняясь, кивнула на Крупскую.
Личный состав закивал головами, мол, понимаем.
— В кассе передо мной два полковника стояли, один в зелёной форме, другой в серой. Они триста тысяч рублей получили. Всё. — Дюймовочка осеклась и села на своё место.
— Кто это был? — закричали из зала.
— Откуда я знаю, я же не местная... — Ирочка покраснела и замолчала.
— Я понял о ком речь, но не скажу, — зло усмехнулся Розенбаум.
Все согласно закивали головами, мол, тоже догадались.
О ком шла речь, — Вадим не понимал, — в ГУВД он никого не знал, с полковниками и генералами знаком не был.
Внезапно дверь распахнулась, в двери показался опоздавший Иван Иванович.
— Разрешите, товарищ начальник? — участковый расплылся перед Крупской в реверансе.
— Лужецкий, мне иногда кажется, что ты на собственные похороны опоздаешь, — проворчала главный следователь.
— Я о друге заботился, Татьяна Владимировна. — честно и откровенно признался Ваня.
— Что ты несёшь, Лужецкий. о каком друге?
— О своём, о Митяе. — показал он пальцем на Трутнева.
— Иван Иванович, хватит паясничать уже.
— Я православный, товарищ начальник, живот положивший за други своя, о коллеге забочусь.
— Ну и как ты заботишься?
— Вот!!! — участковый торжественно вытащил из кармана кителя две бутылочки детского кефира, — товарищ сержант росточком не вышел. На тебе, Митя, «Растишку» от «Данон», расти большой — Ваня протянул бутылочки Трутневу.
— Ну ты и клоун... — закивала головой Крупская.
Зал утонул в хохоте.
— Я предлагаю забастовку, — резанула воздух Крупская, жестом призвав коллег к тишине.
— Товарищи офицеры! — прозвучала команда, — в зал забежал запыхавшийся Дьяченко.
— Товарищи офицеры, — скомандовал шеф и прошёл в президиум. Хохол был невозмутим и спокоен — и не такое видали, мол.
— По закону мы не имеем права на забастовку! — заявил начальник без вступительных речей.
— А мы и не будем бастовать. мы сядем по кабинетам и ни хрена делать не будем. — заявила Крупская.
— А вы и так сидите и ни хрена не делаете! Вы, Татьяна Владимировна, можете только языком работать! — ответил Дьяченко.
Зал опять взорвался смехом, глядя залившуюся краской Крупскую, — кто по направлению дел в суд второй квартал завалил?
Главный следователь замолчала, уткнувшись в ежедневник.
— А я молчать не буду, — пробубнил пьяный Бубнов с заднего ряда, — желаю, чтобы все!
— Я не знаю, кто такая эта ваша Анжела Дэвис, — но я завтра на работу не выйду! — спародировал его Ваня, цитируя старый советский анекдот.
— Ваши предложения? — прервал дебаты Дьяченко.
— Сообщить дежурному по ГУВД о приостановке работы до выплаты денежного довольствия в полном объёме, — за исключением дежурной смены, — заявила Крупская. Все остаются на рабочих местах, уходят по распорядку дня — в 18.00 все свободны, без переработок. Совещание считаем собранием трудового коллектива.
— Тогда, Татьяна Владимировна, — каждый голосует открыто, — заметил Дьяченко, — каждый осознает, что нарушает Закон и пусть каждый ответит за свои поступки персонально. Кто за — встать!
Крупская подняла руку, следом за ней с места вскочила Ирочка — каша заварилась из-за неё...
Как ни странно, третьим поднялся вечный пофигист Розенбаум — встал спокойно, уверенно глядя чёрными глазами на начальство.
— Василич, а ты чего? — удивился Хохол, — у тебя жена не бедная, у нее магазины со шмотьём.
Жена Василича «челночила» женскими шмотками, мотаясь в Италию, и перепродавая «эксклюзив» на городском рынке.
— А потому, что я — не быдло, — пожал плечами Розенбаум, — мы не рабы — рабы — немы, — так меня в школе учили...
Вслед за вожаком потянулась стая товарищей — оперативный состав. Выронив из трясущихся рук ежедневник, встал и Бубнов — но его схватил за брючный ремень сидящий сзади Ваня: — Сядь, Серёга, ты алкаш, а значит — недееспособный, не имеешь право голосовать! — шутливо закричал на него участковый.
— А ты чего бунтуешь? — заорал в ответ Бубнов, — тебя участок кормит!
Вадим понимал, чем лично для него может обернуться участие в саботаже, тем более фактически он не получил всего одну зарплату. но встал вместе со всеми.
Розенбаум внимательно глянул на молодого, как тому показалось — с одобрением.
Последним из ОУР встал Клейстер, — судя по помятому лицу, он где-то всю ночь куролесил, и встал за компанию — ему, как новичку, было бунтовать бессмысленно — зарплату он ещё не заслужил.
«Гуртом и батьку бить легче» — глядя на Клейстера, вспомнилась поговорка.
Участковые встали все — видимо, околотки не кормили.
Встал весь ОБЭП, во главе с начальником, немногословным старым подполковником — Михалыч был очень уважаемым человеком в городе, ещё со времен ОБХСС. Команду свою держал в кулаке — встали почти одновременно, не розыскная вольница — дисциплина.
Вопреки сложившемуся о службе мнению, там тоже далеко не шиковали.
ГАИшники щерились друг на друга и прикидывались ветошью, не вставая — мент гаишнику не кент.
«Роботы» из ППС ждали команды — но ротного не было — сидели молча.
Следствие, дознание — встали все.
— Кворум есть, можете дальше не вставать, — сообщил Дьяченко.
— Пайковые привезли! — в зал вломился дежурный.
— За март? — усмехнулась Крупская.
— Все! — сообщил Алексей Иванович.
— Быстро в ГУВД сориентировались, испугались скандала, — съязвил начальник ОБЭП.
— Я не буду получать одни «пайковые», — заявила Крупская, — только всю задолженность полностью.
— Я тоже. Поддержу родное следствие, — Иваныч, передай в ГУВД, — нам деньги не нужны. Мы душой богаты, русской, — ухмыльнулся Розенбаум.

На бунт жандармов, сатрапов и держиморд — бессмысленный и беспощадный, с удивлением и радостью смотрел гипсовыми глазами муж Крупской — бюст Владимира Ильича.