Кромка сабли (на конкурс)
На проспекте Александровском в десять утра останавливается извозчичья карета, из который выскакивает в лакированных сапогах в застывшее за ночь серо-снежное месиво Алексей Тимофеевич Остранин, - обер-офицер, прибывший сегодня на рассвете из Тобольска в наш город, где он и был расквартирован, а в Тобольск ездил по своим нуждам. Поскальзываясь и чертыхаясь он, в распахнутой шинели, с красной шеей, быстрым шагом идёт в проулок и заходит в тёмные сенцы двухэтажной гостиницы-пансиона. К нему кто-то обращается на “Ваше благородие”, но он грубо отмахивается и через ступеньку шагает вверх, со злости дёргая руками кованные перила. Громко топая и сжимая эфес офицерской сабли, он проходит почти до конца коридора и, не выбивает, а словно выдавливает нужную ему дверь, вырывая с древесным хрустом и замок и цепочку. Раздаётся короткий женский вскрик, захлопывается дверь, тишина, и, соседи начинают потихоньку высовываться, узнать, что это пронёсся за ураган.
— Ну и где он? — произносит спокойным голосом ураган, решив, что произвёл на округу уже достаточное волнение. Он проходит по скрипучему полу до окна, отодвигает занавеску и глядит сквозь морозный узор, словно кого-то высматривая, на самом деле просто ожидая когда ему ответят.
— Кто тебе сказал? — испуганно отвечает его жена Мария Львовна.
Она сидит в белой ночнушке на железной кровати с периной и стыдливо прячет под подол босые ноги. Её волосы распущены, её чулки и прочая одежда скомканы на кресле в другом углу комнаты, на вешалке висит чужой офицерский картуз и от него пахнет чужими духами: да, ей не отвертеться - она изменила мужу пока он был в другом городе!
— Хм, даже не попытаешься откреститься? И правильно, к чему этот фарс…
— Дай мне развод. — Прерывает она его на полуслове.
— Велесовы сказали. — Алексей Тимофеевич отвечает на её первый вопрос, проигнорировав слова про развод. — Они отправили кучера меня встретить, чтобы торжественно мне сообщить. Было так унизительно и смешно одновременно. Нет зрелища более жалкого, чем сочувствие участливых идиотов!
— Просто дай мне развод, не надо мне твоего краснобайства, наслушалась!
— Дураком себя чувствую! — Он продолжает игнорировать её слова.
Он подходит к единственному креслу в комнате, пренебрежительно скидывает на пол её вещи и садится, закинув ногу на ногу.
— Я вызову твоего поручика на дуэль!
— Ты дурак и есть! — срывающимся голосом произнесла Мария Львовна.
— Я не стану его тут ждать. Как вернётся, - скажи ему, - я буду ждать в рюмочной на Бутырской.
— Лицемер!!
— Вас видели вместе!! Это прямое оскорбление! Да я его за это пополам разрублю и ты в этом виновата! — гаркнув уже в дверях, он выходит вон и громко хлопает остатками двери.
Затем снова тишина, она остаётся одна со своими слезами и никто из жильцов не решается проведать её: ни спросить, что случилось, ни проверить, жива ли она вообще. От выплаканных слёз в носу уже жжётся и болит голова и нужно уже одеваться и что-то сделать: сходить хотя-бы в уборную, умыться, но вокруг так холодно и безучастно, что невозможно сдвинуться с места.
Спустя тиканье часов, шагов в коридоре, стука медного таза за стеной сломанная дверь, наконец-то, осторожно отворяется.
— О, господи, наконец-то!
Она вскакивает с постели и бросается на шею обер-офицеру в аккуратно застёгнутой шинели, но запачканных сапогах, - её любовнику, Дмитрию Викторовичу Касаеву.
— Что такое?!
— Алёша приходил.
— Ты вся заплаканная! Он что ударил тебя?
— Нет, нет, он сказал, что вызовет тебя на дуэль! Он сказал мне, что это я виновата! — Она смотрит ему в глаза в ожидании сочувствия.
Дмитрий Викторович вместо этого отстраняет её и проходит вглубь комнаты, садится в кресло. На полу её вещи, он осторожно их поднимает, держит в руках пока молчит. Она возвращается в постель.
— Ну и что ты молчишь?
— Хм, дуэль значит… я думаю он имеет право просить о дуэли.
— Что?! Ты хоть слушаешь меня? Он же лицемер! Он ходит по девкам уже больше двух лет: и здесь и в Тобольске, а когда слухи дошли до его начальства, они ничего не сделали, только лишь похлопывали его по плечу: “Настоящий, мол, Гусар!”, — она захлёбывалась словами, — а теперь он мне говорит: “Я виновата, что нас с тобой видели!”, слышишь? Виновата я!!
Она поднимается и подходит к нему и бухается ему в ноги.
— Димочка, давай уедем… мы не можем просто уехать? — она умоляюще посмотрела на него, он покачал головой и она снова залилась слезами. Ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и вот она начинает перебирать любые варианты, только бы не смертоубийство, — я пойду к мировому судье, он должен понять, он заставит его дать развод! И мы уедем!
Дмитрий Викторович растирает её синие от холода пальцы, встаёт и пытается поднять её на ноги, но она не хочет вставать, тогда он тут же подхватывает её на руки, относит в постель и садится с краю.
— Он поступил с тобой нечестно, да; и если бы всё так и оставалось, то он негодяй и заслуживал бы пренебрежения и всего плохого на свете, но однако, мы поступили с ним нечестно тоже… нас видели вместе. Мы тоже виноваты!
— Так не должно быть, это не так…
— Как бы то ни было, я отвечу на его вызов!
Дмитрий Викторович поднимается с постели.
— Он пришлёт мне его письменно или мне нужно куда-то прийти?
— Не ходи! — Её голос снова задрожал.
— Говори, где?
Она молчит.
— Рано или поздно мы должны были столкнуться! Ты ведь это тоже понимала! Давай, куда идти?
— Он сказал: “Рюмочная на Бутырской”.
— Ну вот и всё! Зайду к тебе вечером, не скучай!
Он наклоняется, целует её долго в солёные губы, подходит к уже повидавшей всякое двери и, подмигнув ей, скрывается в темноте коридора.
Она снова остаётся одна в тишине.
В два часа дня на улице много движения разного люда, но в основном это рабочие, что возвращаются с обеда обратно на фабрику и кадеты, которые не знают чем себя занять после уроков. В это время в рюмочную на Бутырской заходят, обстучав у порога свои сапоги, два офицера: Дмитрий Викторович и Степан Николаевич, - его секундант, достойный офицер и порядочный человек. Они щурятся в полутьме заведения после зенитного солнца, замечают, что заняты всего два столика: за одним задержались на своём обеде рабочие и что-то горячо спьяну обсуждают, а другой офицерский, - они направляются к офицерскому. За ним Алексей Тимофеевич и его секундант Виктор Ставрович, знаменитый в городе своим достоинством и порядочностью офицер, курят и выпивают что-то некрепкое. Завидев Дмитрия Викторовича Алексей Тимофеевич поворачивается к нему и, поправляя офицерскую саблю на боку, вальяжно вытягивает и скрещивает ноги и складывает на груди руки крестом и, пока Виктор Ставрович привстаёт, чтобы поприветствовать их как полагается, меряет обоих снисходительным взглядом.
— Прошу, присаживайтесь! — любезно призывает Виктор Ставрович, любезно указывая жестом на два свободных стула.
— Нет, благодарю вас, мы не надолго. Мне лишь нужно получить официальный вызов при свидетелях; и да познакомьтесь: Степан Николаевич Рябов - мой секундант.
Степан Николаевич приветственно кивает обоим, а Виктор Ставрович даже протягивает ему руку, жмут руки.
— Мы наверняка встречались у губернатора или в штабе!
— О, наверняка!
— Официальный? — подаёт голос Алексей Тимофеевич, — я что должен в вас перчатку бросить?
— Эм… это уж как вам угодно! Вы ведь могли прислать вызов в письменном виде, но решили довести до слёз Марию Львовну, чтобы призвать меня сюда! Ну что-ж, вот я здесь!
— Вызов ему бросить! Слыхали? — он обращается к офицерам, но не получив поддержки, продолжает, — а с чего собственно такая прыть? Вам не терпится умереть? Или может вы бретер?
— Что, простите?
— Вы заявляетесь и ведёте себя как бретер, а не русский офицер!
— Так, что здесь происходит? Мария Львовна сообщила мне, что вы ожидаете меня здесь, чтобы бросить официальный вызов на дуэль!
— Мария Львовна!! — Алексей Тимофеевич произносит это очень громко, на весь зал и встаёт со своего места, — моя жена отправила своего любовника драться со мной на дуэли! Превосходно сыграно!
— Ясно, я ухожу, adios!
— Стоять!! — Алексей Тимофеевич берёт паузу, выходит в центр зала и затягивается папиросой, — это будет так: вас видели вдвоём, - это, признайте, было очень глупо с вашей стороны, и теперь, я полагаю, меньшее, что вы можете сделать, это публично извиниться и попросить перевод в другой город. Иной вариант вы знаете! — Повергнув зал в тишину, он оглядывается, убеждаясь, что снова произвёл достаточное волнение.
— Я согласен публично извиниться и перевестись, если вы одобрите свой развод с Марией Львовной!
— Ну, это дело, слава богу, не ваше и обсуждать мы это с вами не станем!
— Это дело… — голос Дмитрия Викторовича становится твёрдым и слова чеканными, — стало моим, когда она попросила моей протекции в отношении вас, милостивый государь!
Алексей Тимофеевич вынимает офицерскую саблю и набрасывается на Дмитрия Викторовича, но между ними вовремя вырастает Степан Николаевич и хватает его за руку, а следом вовремя подоспевает и Виктор Ставрович.
— Да я тебя на месте проткну как собаку, протекция!! — сквозь зубы рычит Алексей Тимофеевич, пытаясь освободить руку с оружием.
— А вот этого не надо! — сдерживая и кряхтя, урезонивает его Виктор Ставрович.
Алексей Тимофеевич не сдаётся, и даже под весом двоих мужчин пытается замахнуться.
— Да стойте вы, что за ребячество! Дайте мы со Степаном Николаичем составим протокол! Вы с ним сможете хотя бы в суде защищаться, если что, а так это попросту убийство!
Это было резонно. По крайней мере, он тут же ослабляет хватку и Степан Николаевич забирает у него саблю.
— Ребячество, ей-богу! — Строго внушает Степан Николаевич и уносит саблю подальше.
— Чёрт с тобой! Пиши свой протокол! — Произносит немного запыхавшийся Алексей Тимофеевич обращаясь к Виктору Ставровичу, затем переводит взгляд на Дмитрия Викторовича, который как ни в чём не бывало стоит напротив него, — А с тобой, протекция, нам обсуждать больше нечего!
Алексей Тимофеевич направляется к бару, оправляя свой сюртук.
— Налей водки, хозяин!
— Сию минуту, ваше благородие!
Дмитрий Викторович провожает его взглядом и, хмыкнув, подходит к столу, за которым секунданты уже разложили письменные принадлежности и приготовили четыре чистых листа.
— Стёпа, соглашайся на все условия, мне плевать! А вы, Виктор Ставрыч, вы сами свидетель! — и кивает в сторону бара.
Затем он уходит и садится за дальний столик в углу, по ходу попросив хозяина разогреть самовар, выпить чаю.
В это время за столом секундантов начинается обсуждение подробностей проведения дуэли. Виктор Ставрович спрашивает, Степан Николаевич отвечает.
— Так, с наличием оскорбления согласны?
— Не в полной мере, но пишите, ладно.
— Мы можем сделать сноску, если не согласны, я подпишусь тоже.
— Я согласен, но тут, как выясняется, не всё так однозначно.
— Я думаю, поэтому вызов и брошен.
— Да, наверно.
Они записывают детали предстоящей дуэли параллельно и постоянно сверяясь. Это занимает некоторое время, в которое рабочие, покачиваясь, уходят гуськом восвояси, а дуэлянты, сидя по отдельности, закусывают и занимаются своими делами: один читает свежую газету, другой заказывает четвёртую рюмку водки. Секунданты между тем подходят к самому важному.
— Алексей Тимофеевич настаивал на офицерских саблях.
— Ух ты, надо же! А что пистолеты выходят нынче из моды? Хорошо! А что руководитель дуэли?
— Алексей Тимофеич настоял, что лишних людей не нужно!
— А врач?
— Нет.
— Прекрасно! Двое секундантов, нет руководителя, нет врача, оружие - сабли! Гладиаторские бои какие-то, а не дуэль!
Виктор Ставрович лишь пожимает на это плечами. Обсудив и записав дату и время мероприятия, четыре экземпляра протокола оказываются заполнены, к столу поочерёдно подходят дуэлянты, получают разъяснения и расписываются. Два протокола забирают к себе секунданты, два - дуэлянты и затем все четверо, попрощавшись с хозяином, выходят в сумерки улицы и расходятся по разным сторонам.
С девяти утра следующего дня прошло около пятнадцати минут. Дмитрий Викторович успел размяться и теперь сидит на корточках в рубашке с накинутой на плечи шинелью. Жар его тела после разминки уже начинает остывать, а тем более, он согревает собой ещё и прислонённую к щеке свою саблю в ножнах. На его шее повязан платок, его голова не покрыта, - он готов к бою, двое секундантов что-то обсуждают в стороне, а Алексей Тимофеевич видимо опаздывает. Все трое уверены и открыто делятся этой уверенностью, что это всего лишь недоразумение и он явится с минуты на минуту; перенос или отмена дуэли даже не упоминаются. Однако зима нынче холодная и Виктор Ставрович любезно обращается к Дмитрию Викторовичу, чтобы тот одел нормально шинель и надел рукавицы: “Не долго и застудиться!”. Дмитрий Викторович совершенно соглашается и, пока ищет по карманам рукавицы, оглядывает место брани: пустынная набережная сразу над устьем маленькой речки, впадающей в большую реку, место утоптано множеством обуви, наверное рыбаков, но не укатано до гололёда, - вполне сносно для фехтования.
Руки в рукавицах согреваются, дрожь под шинелью сходит на нет, а значит это был холод, а не мандраж и вот наконец на набережную с проспекта съезжают сани и подъезжают в аккурат к назначенному месту. С саней спрыгивает Алексей Тимофеевич, раздевается до рубахи, хватает свою саблю, что-то говорит извозчику и направляется к барьеру.
— Я опоздал, простите господа!
— Ничего. — Дмитрий Викторович отвечает и в это время скидывает рукавицы и шинель, вынимает саблю из ножен и проверяет кромку, - острая, как и всегда.
Виктор Ставрович оставаясь в стороне восклицает: “Руководителя дуэли нет, я право и не знаю как мы начнём!”
— А прям так и начнём! — выкрикивает Алексей Тимофеевич и замахивается саблей на не ожидавшего такого приёма Дмитрия Викторовича.
Алексей Тимофеевич на время дуэли будет первым, а Дмитрий Викторович вторым.
Первый широко замахивается и обрушивается на второго, второй едва успевает выставить руку и уйти в сторону, - скнь, - по первой зазубрине на лезвиях. Первый понимает, что приём не совсем честный и не спешит давить дальше, а жестом спрашивает у второго разрешения продолжить, - получает его, - и следом наносит второй такой же удар со всей силы сверху, - скнь, - спарировано, ещё удар, - скнь, - отбито. Нужно перевести дух, - ярость забрала у него больше сил чем сами удары, однако второй не спешит контратаковать, - он ошарашен. Первый чувствует это, он теперь уверен в себе и позволяет себе повернуться боком к схватке и обойти соперника кругом. Ложный выпад, затем резкий выпад, сабля вскинута и… ах!
Это ошибка! Второй ждал выпад, - он не был ошарашен, тем более слаб, - он просто ждал! Каков хитрец! В ту секунду, когда первый совершил выпад, - второй с силой замахнулся снизу, перебил своей саблей этот выпад и отметя в сторону вражескую саблю, угодил кромкой строго по вороту его белой рубашки, которая вмиг намокла красным!
Первый - Алексей Тимофеевич вздрогнул от неожиданности, попятился вбок от силы инерции и бухнулся на задницу, второй - Дмитрий Викторович посмотрел на него сверху с огнём в глазах.
Алексей Тимофеевич схватился за шею: “О-хо-хо, рубашку порезал! Вот тебе и на! Испортил рубаху! И чего делать…” - мысль его покатилась кубарем, но в эту секунду Дмитрий Викторович шагнул к нему сжимая саблю, - бой не окончен! Алексей Тимофеевич махнул своей саблей навстречу, - мимо, махнул ещё раз, - отбито; на третьем замахе недруг бьёт сильно ногой по его руке, по эфесу, - сабля отлетает и всё! Защищаться нечем! Конец!
Выбив саблю из его руки, недруг вдруг выбрасывает в сторону саблю свою, подходит вплотную, опускается на колени, ставит колено на его шею и крепко зажимает коленом порез, - Алексей Тимофеевич больше не сопротивляется.
— Степан мой Николаевич, родной мой! — запыхавшись от волнения произносит Дмитрий Викторович, — бежите за доктором, умоляю вас!
Степан Николаевич выходит из остолбенения и мчит к саням, ждущим невдалеке. Извозчик оказывается неглупым малым и начинает разворачиваться заранее, так что секундант вскакивает в сани уже на ходу.
— Виктор Ставрыч, будьте любезны, я вас прошу! Возьмите мою шинель и подложите под Алексея Тимофеича, он же озябнет совсем!
Виктор Ставрович уже успел прийти в себя и разобраться в ситуации, - он снимает шинель с себя:
— Лучше мою, она согрета!
Он укладывает свою шинель на снег рядом и они вместе с недругом осторожно подсовывают шинель под Алексея Тимофеевича, который кряхтит и сопит при каждом невынужденном движении; недруг всё ещё с силой давит коленом на его рану на шее. Виктор Ставрович покончив с этим делом, подхватывает со снега шинель Дмитрия Викторовича и накидывает её ему на плечи.
— Вот и ладно-те! Вот и славно! Сейчас доктор приедет, всё сделает, починит вас!
В ответ Алексей Тимофеевич кряхтит снизу что-то бессвязное. Сделав вид, что понял, Дмитрий Викторович продолжает.
— Ну как это! Вам ещё подвиг совершать во имя родины: если не вы то кто? я что ли? или Виктор Ставрыч? нет, у него свой подвиг! У вас какой подвиг, Виктор Ставрыч?
Но Виктор Ставрович не может найтись ответом, он слишком взволнован.
— А что, Виктор Ставрыч, щука здесь ходит? — Меняет тему Дмитрий Викторович.
— Да бог с вами, откуда здесь щука, это-ж губа!
— Я тебе говорю, здесь поймали! Двадцать фунтов, не меньше! Два локтя хребет! Уха была какая!
— Верю вам охотно! Только поймали наверняка на косе, у острова! Вон там! (показывает рукой туда)
— Ну что я вру по-вашему? Дуэль тоже хотите?!
— Ой нет, только не на саблях!
— На каких саблях, на щуках!!
Оба громко рассмеялись, а Алексей Тимофеевич тихонько заплакал. Дмитрий Викторович слегка похлопал его по плечу.
— Ничего, обойдётся! Виктор Ставрович, накройте его моей шинелью, что-то у него руки все синие.
Виктор Ставрович снимает с него шинель и кладёт на Алексея Тимофеевича. В этот момент вдалеке слышатся колокольчики и показываются двое саней: в одних Степан Николаевич с доктором, в других тут как тут исправник. Сани подъезжают, подбегает доктор, за ним Степан Николаевич и за ними исправник.
— Это что тут такое?! Дуэль?! Кто разрешил?! — Исправник гаркнул и напустил на себя что-то вроде строгости, но увидев настоящую строгость в обернувшихся на него взорах, тут же притих и превратился в зеваку.
— Покажите рану! — это доктор.
Дмитрий Викторович убирает колено, доктор отодвигает ворот рубахи и тут же жестом велит поставить колено обратно.
— Порез не широкий, крови потерял это уж наверно, но как мы его в госпиталь-то повезём?
— Зашивайте тогда здесь!
— Ну и как я тебе артерию зашью?!
— А как ещё, едрить твою мать?! — кричит, выходя из себя Дмитрий Викторович.
— Никак! Зажму щипцами и в госпитале попробуем прижечь.
— А чё спрашиваешь?!
— Я читал в журнале про шов Ламберта-Халловэлла! — подаёт слабый голос извозчик.
— Кого?!
— Там иголкой надо проткнуть стенки артерии, поперёк ранки и накинуть на неё петельку и затянуть…
— Ой, уйди отсюда, Христа ради! Так, я ставлю зажим, аккуратно поднимаем его и кладём на сани! Аккуратно!!
Алексея Тимофеевича обступают со всех сторон шестеро неравнодушных к его судьбе людей, а это дóлжно быть хороший знак…
Тёплым летним вечером, на веранду домика где-то в Осетии, выходит человек, влекомый голосами и смехом с улицы. Он опирается руками на перила веранды и оглядывается на звуки: на его руке нет обручального кольца, на его шее широкий шрам.