С хранцускова на нижегороццкий
Когда я был на 20 лет моложе, на 30 килограмм легче и на пять Буратин искреннее, без подстрочников и гугельмапов замахнулся на «Вильяма нашего Шекспира». А щас просто решил посоревноваццо с Редьярдом Симоновым по литражу*.
|
Серых глаз сырой причал, Он омыт дождей слезами, Как кораблик, что качал Шторм прощальный бурунами. Но надежды с верой мы Не теряя, в том правдивы, Вновь поём любви псалмы: «Только те, кто любит – живы».
Чёрных глаз трепещет киль, Молоком вскипают волны, И про ночи шепчет штиль Бриллиантов звёздных полный, Что среди небес сурьмы Так чисты и так игривы. Слышишь, то звучат псалмы: «Только те, кто любит – живы».
Карий взгляд, он опалит Летним солнцем без промашки. Сердце бьёт свой древний ритм, Как копытами в упряжке. Мы бок обок в ней летим Словно кони златогривы. Мы иного не хотим: «Только те, кто любит – живы».
Как индийские холмы Серебрит Селены иней, Синих глаз твоей зимы Не забыть мне и поныне. Наших редких встреч гроши Скорой не сулят наживы, Но клянусь огнём души: «Только те, кто любит – живы».
Я четырежды должник Купидонова коварства. Я к ногам твоим приник – Дай же, дева, мне лекарства. Мне и сорок – не сполна, Раз звучит средь спелой нивы Гимн великого псалма: «Только те, кто любит – живы».
|
Eyes of grey -a sodden quay, Eyes of black - a throbbing keel, Eyes of brown - a dusy plain Eyes of blue - the Simla Hills Maidens of your charity,
|
Авот для тех, кто уроки прогуливал и лоуреад Костя.
Серые глаза – рассвет,
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.
Чёрные глаза – жара,
В море сонных звёзд скольженье,
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.
Синие глаза – луна,
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.
Карие глаза – песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полёта.
Нет, я не судья для них,
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, чёрных.
Как четыре стороны
Одного того же цвета,
Я люблю – в том нет вины –
Все четыре этих цвета.
*Комментарий поручика Ржевского: «Случалось и высокое, и чистое – на колокольне, после баньки».