Подъём (на конкурс)

   День не задался.

   Я еще когда вставал под разгрузку к тринадцатым воротам, усмехнулся про себя -- не к добру это число.  Тридцать два паллета с выгрузкой и пересчетом мест убьют не меньше двух часов. А мне до семи вечера надо под загрузку успеть. И хорошо бы до темноты через перевал перескочить.

   Бескорыстно спешить грузчики не стали бы, а мотивировать их поторопиться – душила жаба. Я завёл «автономку» и включил ноутбук, собираясь поискать какое-нибудь кино, чтобы скоротать время. И тут появился этот чумазый камаз, местный, судя по номеру. Шипя и хрюкая он задним ходом прицеливался к соседним погрузочным воротам и пугал своим густым вонючим выхлопом.

     На корме девятиметровой шаланды стоял двадцатифутовый контейнер, а перед ним, под промасленной полиэтиленовой пленкой, покоилась груда металла. Наверно еще половина камаза в виде запчастей. Хорошо еще, что эта ржавая сцепка оказалась на пару метров короче моей и кабина не остановилась вровень с Додиком. Так я ласково называл свой молоденький (всего-то пятьсот тысяч пробега) ДАФ.

   Не успел я выбрать фильм и удобно угнездиться на спальнике, как вокруг машины заскрипели по снегу шаги. Кто-то настойчиво что-то вынюхивал. Кто бы это мог быть? Конечно, главный подозреваемый – камазист. Я выглянул в окно.

   Да, так себе и представлял этого берендея. Плешивый треух, немыслимого вида тулуп, треники с вытянутыми коленками, пляжные тапочки почему-то на шерстяные носки. Модная недельная небритость. Фэшн-эталон.

   Я задернул штору и продолжил налаживать быт. Фильм запустился, но титры прервались стуком в дверь и мне пришлось, чертыхнувшись, опустить стекло.

    -- ?

    -- Здорово, братан! Можно к тебе в кабину заглянуть?

    -- Зачем?

    -- Да слушай, я такие тягачи только издалека видел, внутри не сидел никогда. Интересно.

    У ДАФа кабина просторная. Почти как у американца, малогабаритная квартира. Только удобства во дворе. Все мужики отмечали, что в таких покоях с девками шалить – самая романтика.

     -- Ну залезай, коллега, -- я внутренне поморщился, но дверь гостеприимно распахнул.

      Недолюбливаю таких липких, которые бесплатно вторгаются в мое личное пространство. Но корпоративная этика обязывает. Как в старом анекдоте, в котором пионер должен быть вежливым.

      Гость радостно лыбясь бесцеремонно забрался в кабину и начал жадно оглядываться, восторженно цокая языком и причмокивая.

      -- Да-а, -- наконец протянул он, -- Вот это кабинет!

     Сейчас тоже скажет, что здесь баб хорошо жарить, подумал я и ошибся.

     -- Это ж сколько запчастей сюда можно погрузить! На верхний спальник , наверно, две запаски войдут! – заключил камазист.

     -- Ну две запаски вряд ли, – отказался я, несколько опешивший от такого резюме.

     Оппонент спорить не стал, но выяснилось, что душа его нестерпимо жаждет общения.

     -- Чего возишь? –  как бы для поддержки разговора осведомился он.  

     -- Золото-бриллианты, -- отшутился я. Отвечать на такие вопросы первому встречному-поперечному не разумно.

     -- Какие бриллианты!? – не понял моего искрометного юмора коллега, -- Ты бриллианты возишь!? На его лице смешивались восторг и изумление.

     -- Шучу.

     -- Слушай, а что это за клавиша? – он тут же углубился в матчасть и с интересом начал препарировать органы управления. Дикарь!

     Вообще-то я ценю собеседников, с которыми можно разговаривать полтора-два часа подряд и, при этом, вымолвить всего полтора-два слова. Но этот, честно говоря, меня раздражал. Тем, что задавал глупые и бестактные вопросы. Тем, что рассуждал о политике и экономике как Шариков Полиграф Полиграфыч. Тем, что фаршировал меня совершенно неинтересными сведениями о своей жизни и своими безграмотными оценочными мнениями.

    Тем, что сидел в моей чистой машине, благоухая подгоревшей отработкой и соляркой, и уходить никуда не собирался.  Даже покурить. Моя угрюмость и немногословность, мои довольно колкие шуточки к выходу его не подталкивали.

      Наконец в кабину постучал грузчик. На языке жестов он продекламировал: «Отъезжай от ворот и иди штамповать бумаги. И давай, проваливай уже скорее.»

     Товарищу пришлось неохотно вылезать.

     Однако, когда я вернулся из диспетчерской с отштампованными накладными, он опять стоял рядом, как бы провожая и напутствуя.

      -- А ты куда сейчас едешь-то?

      Я, простодушный и уверенный в скорой разлуке, ничего не стал скрывать.

     -- Да вот, помчу в N-ск на загрузку. Хотелось бы перевал до темноты перескочить.

     -- Ну на этой-то ласточке успеешь, если прямо сейчас выедешь.

     -- Не знаю, я еще в кафе остановлюсь крошек поклевать. Со вчерашнего вечера клёва не было.

     -- Так ты голодный!? – неожиданно интервьюер понял мой юмор и вытаращил глаза, -- Что же ты молчал!?

     Я пожал плечами. Чего я молчал, Ты мне слова не давал.

     -- Подожди минуту, не уезжай, -- приказал коллега и полез в свою помойку.

     Мне хотелось, конечно, поскорее свинтить от этого зануды, но пока разложил бумаги, пока накачал воздух в ресиверы, пока то, пока сё, минута и прошла. Он принес мне завязанный пакет и сунул в руки. Лицо выражало заботу.

      -- На вот. В дороге погрызёшь.

      -- Да ну, не надо, спасибо, -- стал отказываться я.

      -- Бери-Бери! Здесь все свежее. Моя утром собирала, -- снисходительно похлопал меня по плечу благодетель.

      -- Ну, спасибо! Давай, удачи! – я бросил пакет на спальник и махнул рукой.

      Не хотелось ничего принимать из его рук, но на споры и реверансы времени не оставалось, солнце уже клонилось к горизонту.

     Голод – не добродушная тётка, а хищное чувство и слабовольных проглатывает на раз. На трассу я выскочил преисполненный прекрасным, хорошо развитым аппетитом и, преодолевая брезгливость, одной рукой шарил в пакете. Какой дряни он там накидал? До кафе еще ехать и ехать, почему бы не заморить червячка прямо в пути?

     Однако мне пришлось остановиться, наспех найдя место на обочине. Такой мягкий и ароматный хлеб с таким изумительным салом преступно хомячить на ходу. Такого хрустящего соленого огурчика я не пробывал никогда в жизни. Мои вкусовые сосочки не устояли перед чарами даже обычной вареной картофелины. Неведомо как появились в этом пакете среди суровой зимы зеленый лучок, салат и петрушка? Ну а черничный кисель стопудово моя бабушка варила по точно такому рецепту, когда я еще бегал пешком под стол.  

     Испытав гастрономический оргазм, я без сожаления проскочил мимо кафе. Там и очередь, и еда так себе, и микропорции – что поел, что музыку послушал.

     Начинался перевал. Узкий серпантин, скользкие спуски и тягуны-подъёмы, мостики в низинах с разбитым в хлам асфальтом.  Как назло, повалил снег и стемнело неумолимо быстро. Носиться в темноте по этим горам – вообще-то не самая хорошая идея, но сроки, договора, угрозы штрафных санкций за опоздания гнали вперёд.

       Мне бы где-нибудь остановиться и повесить цепи на колеса. Ледовая обстановка-то становилась все тревожнее. Но терять время, да и вылезать из теплой кабины в морозную тьму совсем не хотелось. Я был уверен, что в фонарике батарейки давно сдохли. Светить пришлось бы телефоном, рискуя его уронить и угробить. Не восхищала и перспектива всему перепачкаться, как хрюшке и замерзнуть.

     До самого гнусного подъёма на этом перевале, до «тёщиного языка», оставалось ехать совсем немного и я лелеял надежду подняться и без цепей. Расчитывал, что дорогу еще окончательно не занесло снегом.  Зря расчитывал, зря лелеял.

    Перед петлей, собираясь с разбега преодолеть горку, я разогнался слишком бодро и тягач понесло на отбойник. Как я не пытался выправить занос, передним колесом все же налетел со всей дури на металлический швеллер. Машину жестко отбросило и, хотя я сумел выровнять сцепку, скорость свалилась до критической отметки. Самолеты на такой скорости уже падают в плоский штопор.

    Тапка в пол, блокировка, сырань на кичку, сопли пузырем! С воем, пАром и брызгами, эротично повиливая задом, я дошлифовал где-то до середины подъёма и пару раз дернувшись, как в агонии, стал плавно и беспомощно сползать по склону назад и вправо. Упёрся углом прицепа в отбойник и замер.

    Выдохнув и пробормотав несколько скверных выражений,  я включил аварийки на машине, фонарик на телефоне и полез на свежайший горный воздух. Хочешь не хочешь, а надо оценить ситуацию…

     Оценка поначалу повергла меня в уныние, но потом уныние быстро сменилось отчаянием.

     Во-первых, под снегом на асфальте поблескивал гладкий, ортодоксальный лёд. Тронуться на таком в подъем не имелось никаких шансов, а съехать назад для разгона не давал добротный отбойник, в который я уперся. Но не упал, между прочим, в темную бездну оврага. Или ущелья. Или чего там ещё. Не видно же ни черта.

     Имелось еще и во-вторых. От удара на правом переднем погнулся диск, боковина покрышки оторвалась и воздух из колеса с молодецким посвистом рвался на свободу, назад в атмосферу.

     Ну и на десерт в- третьих. Когда я попытался позвонить на склад и доложить обстановку, то телефон никакой сети не нашел.

     Вот такой предварительный результат.

     Позади грустно мерцающих фонарей аварийки, в десятке метров от всего этого безобразия я поставил пластиковую канистру и надел на неё светоотражающий жилет. По уставу надо ставить знак аварийной остановки, но я не помнил, где он у меня запрятан. И есть ли как таковой вообще. Хотя вряд ли кто здесь до утра поедет, но все же…

      Я потоптал снег вокруг своего Додика в тяжких раздумьях.  Раздумья ничего толкового не принесли, кроме мысли, что надо лезть в спальник, на тряпки. Все равно уже везде опоздал, надо хотя бы выспаться. Утро вечера мудренее. Я заперся в кабине и задернул шторы.

     Сон, несмотря на усталость, не шел. Я ворочался, вздрагивал от каждого шороха. Только к утру немного задремал. На рассвете мимо прошумело несколько машин. Я к этому отнесся довольно вяло. Никто, разумеется, и не подумал даже притормозить. Тормозить, а тем более останавливаться на таком подъеме – верх безрассудства.

    Поэтому, когда в кабину постучали, я и удивился и обрадовался и испугался одновременно. Осторожно отодвинул штору и выглянул в окно.

    Вот это да! Мой новый старый знакомый камазист стоял в лучах зари в своём фирменном прикиде. Серьезный.

    -- Что случилось?

   Что тут можно ответить? Неужели и так не видно? Шутить совсем не было настроения, поэтому я только развел руками.

    Камазист покачал головой и молча пошел инспектировать ситуацию. Пошел по снегу и льду прямо в своих дурацких пляжных тапочках. Я накинул куртку, сунул ноги в кроссовки и поплелся за ним.  Его камаз стоял перед моей «недвижимостью» в нескольких метрах.

   Мне было неприятно чувствовать себя экскурсоводом. Посмотрите направо, посмотрите налево. Показывать где, что и как произошло, словно перед начальством отчитываться. А камазист все  топтался, словно что-то мерял шагами и водил туда-сюда своим грубым угристым носом. И был, непривычно для меня, немногословен.

   Наконец он остановился возле изуродованного колеса и спросил:

    -- Запаски на передок нет? -- и не ожидая ответа продолжил, -- Раз нет, надо это снимать. Второй домкрат есть? Одним здесь не подлезешь.

   Мне и самому было понятно, что под полностью спущенное колесо один домкрат не подсунешь, нужен второй и тогда, за две-три переставки можно приподнять машину… Но я в наличии и в исправности и одного-то домкрата не был уверен.

    -- Не знаю, что там есть. Не моя машина, -- наврал я и пошел рыться в паллетнике. Нашлись один домкрат, один баллонник и одна короткая монтажка.

   Камазист покрутил в руках монтажку и сочувственно вздохнул.

   -- Мясорубка* есть?

   -- Мясорубки нет, -- четко, по-военному ответил я.

    Коллега покачал головой и направился к своему складу на колесах. Он открыл старомодный навесной замок и распахнул рыжий от ржавых пятен ящик возле заднего моста. Там в жутком беспорядке покоились разные железяки. Я усомнился, что в этом бедламе возможно хоть что-то найти. Но маэстро через мгновение вытащил искомую мясорубку и еще один домкрат.

    Когда мы общими стараниями сняли колесо, я с осторожной ехидцей спросил:

   -- И чё?

   -- Сейчас диск машкой** выправим и надуем.

   -- Как ты его надуешь?! Это бескамерка! – подивился я его невежественности.

   -- Надуем, не бзди.

   -- Фу, какой ты грубый и неженственный! -- вместе с проблеском надежды на спасение ко мне вернулась способность шутить.

   Тонкая шутка не зашла. Камазист застыл на пару секунд и ничего уточнять не стал. Вернулся к деятельности. Принес кувалду, металлические уголки, несколько монтажек с разными наконечниками, деревяшки…

    А потом я только выполнял команды: принеси, подай, подержи, да не так держи, а вот так, не лезь, не мешай. Меньше, чем за час он освободил диск от покрышки, отрихтовал его до приемлемого состояния и собрал все обратно.

    Настала очередь цирка с фокусником. Я о таком волшебстве слышал, но считал его вымыслом и легендой. Этот Коперфильд достал из бардачка бутылку с бензином, плеснул в покрышку, заткнул щель между ней и диском бумагой и поджег. Раздался хлопок и боковина покрышки прилипла к диску.

    -- На, надувай, -- в его голосе прозвучали нотки превосходства, если мне не показалось, -- Шланг подкачки есть?

    Нет, точно нотки превосходства. Не показалось. Я не имел шланга подкачки, а он пробормотал в сторону что-то невнятное. Кажется «Эх, молодежь!».

     Шланг он мне одолжил, но штуцер  оказался не европейского стандарта, так что и колесо мне пришлось качать камазовским компрессором.

     А пока я крутил гайки, обувая свой тягач, коллега достал из недр своего драндулета увесистый мешок с песком и асфальтовой крошкой и отсыпал ими подъем почти до вершины. Спасательная операция вышла на финишную прямую.

     Когда камаз не спеша, но уверенно и унизительно затащил Додика  на подъем и камазист уже сматывал  свой трос, я поинтересовался  именем своего героя-спасителя.

     Но это имя я вскоре позабыл. То Василий, то ли Пётр. Может быть Иван. Но точно не Рододендр и не Эвкалипт. Даже не Эдуард.

 

Мясорубка* -- (сленг) Механизм с червячным приводом для ослабления приржавевших гаек на колесе.

Машка** -- (сленг) Кувалда.

 

#23 настоящий мужчина#конкурс_alterlit