Лоскутные портянки Лапы-растяпы (на конкурс)
«А барышням объявить, что никакого Абдуллы здесь не будет. Чтоб без паники». (с) Боец за счастье трудового народа всей земли, Закаспийского интернационального революционного пролетарского полка имени товарища Августа Бебеля, демобилизованный красноармеец Сухов Федор Иванович.
Когда Стёпа в пятьсот восемьдесят седьмой раз убил в себе дракона, склонившиеся над ним синие гусары в пыльных комиссарских шлемах, выпростали из заветного горшочка окровавленные клыки и облизнувшись прорычали: «Очень неплохой мёд, пожалуй, лучшего мы никогда не пробовали».
И полетел, замыкая кольцо обратного времени, по чёрному космосу его памяти плюшевый медвежонок с засаленным боком и болтающейся на хлипкой нитке пуговице левого глаза. Захватанный потными руками хромой судьбы, размытым мелькиадесовским дагерротипом проявляется он в час быка, одинокий путешественник, сохранивший дар ветра. В багровых тучах забытой страны детства несёт он истрёпанные коленкоры былых непорочных запоев, заблудившийся между миром, где боги были, как люди, и миром, где люди станут, как боги. И тогда в пламени всех сожжённых Персеполисов возникает обитаемый некогда остров, навсегда лишившийся своего Робинзона. И фригийские колпаки вольных кошек вновь заливают Брундизийскую долину, где геройский комдив в который раз не переплывёт роковую реку, где вновь Сен-Дени наполнится звоном клинков, и неистов будет Евпатий, и зажгутся огни на курганах, и недоступно манящие Эгесихоры в рыбьих сетях Астарты вернутся жрицами ночных поллюций… О, огненный бог всех деревянных солдат, ты зажарил свою подземную курицу, не дождавшись пока она станет птицей Рух. И всё капает вонючая слюна с жёлтых клыков мерзкой обезьяны, о которой запрещено думать, а семена кунжута давно перестали открывать пещеры, в глубинах которых прирученные лисы пожрали своих Ункасов, знать ничего не желая о затонувших Китежах, где сын неба слушает шепот Марса, вперив побелевшие глаза в Зазеркалье.
Только вдруг искра инкарнации хлестнула его по извилинам, как в детстве 9-вольтовая батарейка по языку. А враг всё молотил и молотил по передовой, зарывая дрожащие, перепачканные страхом тела в кричащий смертью чернозём. Старшина вытянулся было в уставном рвении, но самоходка уже укатила за край пригорка, полязгивая разбитыми амортизаторами с тяжёлым грохотом обрушившись на рельсы подземки, где Белый и Шлямбур жадно вцепились в трофейный подсумок, рассовывая лут по схронам больших казачьих изб, сиротливо подставляющих ребра своих исхудавших пятистенков ледяному северному ветру.
- Матолга, - взгрустнул Степан, - родимая сторонушка. Эх, братцы, братушечки-и-и, это ж родина наша малая! Нет нам за ней жизни.
Но тут взвыла Выпь и раскочебрилось, закуветилось врастопыр по стрехам, да закуткам страшное это слово. И затомило в на́больших ватных щелях тёмною бурью.
А Стёпкя всё глядел на атакующие захваченную мэрию шеренги буржуинских танков и беззвучно плакал в красное знамя по расстрелянному Гаврюшу, сжимая в бессильной ненависти свои пудовые ладони, ни разу в жизни не знавшие никакой работы.
И всё реже возвращаются синие сны на измятых сумерках памяти, кусая ахиллесово-черепаший локоть несбыточного. И всё реже вспоминаются их полёты, когда пронзало откровение простоты процесса – только разбегись, оттолкнись посильнее и раскинь руки. Но, нет, так не бывает, говорили мы, проснувшись, нет, так не бывает, говорили нам церберы нашей церебральности, нет, так не бывает, говорили наши монстры и Несторы, недосчитавшись по ночам латексных парусов своего детства. И, не чувствуя сил, мы угасали. Нам так рано внушили, что мотыльки гибнут в огне, что даже яркий свет стал для нас нестерпим. И имя всех Верцингеториксов стало для нас жупелом. И оскомлива стала мечта о винограде. И порвалась серебряная цепочка, и застыл журавель над колодезем, и желудок выиграл недолгое сражение с желудочками. И ветер принёс морось слов, что не в силах напоить серую пустошь молчания. Лишь слизываются иссохшими языками капли чужой крови, струйки чужих бурь, что уже не взрываются весеннее-гормональными Ниагарами в отстойниках плоти, искушая утраченными снами, где мы летали. Где мы были свободны и не оправдывали поедание падали. А теперь мы злы. И гниды наших вечных симбиотов – разочарования и страха наливаются ядрёными соками неприятия полётов. «Уксус – сын вина», говорим мы, чтобы продлить хоть на час то гнилое паскудство, которое мы зовём жизнью.
И вот тогда-то с поистине Свидригайловской тоской осознал Стёпа, что ампутация атавизма душевного раздрая лишь породила в нём кадавра образа Рахметова, как зеркала воплощения всего мягкого и круглого в Витрувианском человеке высокого неба Аустерлица, где люди не летают, как птицы, потому что и без них есть кому на Руси жить хорошо.
А Шарлотта так и не поняла, почему Симор бросил в нее камень. Она взгромоздила на левую чашу весов семипудовый шмат пиzдятины и оскалясь в зеркале Бренновой ухмылкой, прошептала: «Горе побеждённым».