Поединок (из Севастопольских рассказов)

Сенька, надвинув на глаза фуражку, спал, привалившись к стене трактира. На лице застыло выражение невинного блаженства. Рука, безвольно свисающая вниз, кончиками пальцев касалась опрокинутой глиняной кружки. Остатки вина, пролившиеся на доски пола, образовали небольшую лужицу, вдоль которой лениво бродила такая же умиротворённая муха. Длинный стол был заставлен кувшинами и глиняными тарелками со всевозможной закуской. Казалось, что расторопный повар расстарался приготовить всё, чем славится черноморская кухня. На блюде в центре стола возвышалась груда жареной ставриды. В глубоких мисках остывал тёмно-оранжевый лагман. Стопка золотистых, истекающих жиром чебуреков соседствовала с плошками тушёных кабачков, отварной говядины и варёной фасоли. В медной, закопченной кастрюле плавали в подливе куски курицы.
Напротив спящего Сеньки, в окружении двух загорелых рыбаков, сидел Тимофеев. Закатав рукава мундира, он аккуратно, двумя пальцами, снимал кожицу с копчёных ставридок, мелко солил и раскладывал на тарелке. Судя по осоловевшим глазам, сидели давно, выпили немало и находились в том состоянии, когда предпочтение отдаётся разговорам, а не угощению.

— ... полонили наши казачки французский обоз, — не прекращая чистить рыбок, рассказывал Тимофеев. — А в нём, окромя барахлишка, нашли доспехи богатырские. Шлемы, нагрудники, порты, сапоги. И все из железа.
— Лыцарьская одёжа, — со знанием дела кивнул один из рыбаков.
— Амуниция! Что б ни стрела, ни сабля не брала, — поднял палец вверх Тимофеев. — Увидал их наш граф и аж затрясся. «Хочу, — говорит, — французского поручика на честной бой вызвать». И так его проняло, просто беда. Кличет юнкера, вручает узел с железной одёжей, белый флаг и письмо. Мол, отправляйся парламентёром к противнику, скажи, что завтра поутру я поединщика жду. Желаю с ним на копьях биться. А коли испугается, то позор им во веки веков.
Тимофеев плеснул собеседникам вина, и компания, стукнув кружками, выпила.
— Идёт Лев Николаевич на конюшни и выбирает самую длинную оглоблю, — после вина Тимофеев заговорил бойчее. — А нам пояснят, мол, мы с французом броню оденем, сядем на лошадей и друг на друга поскачем. Кто кого оглоблей сильнее огреет, тот и выиграл.
— Барам лишь б тешиться, — потянулся рыбак за кувшином, но Тимофеев накрыл свою кружку ладонью.
— Слушай дальше. Наутро всей батареей обряжаем графа в железные порты с рубахой. Глядим. Отцы мои! Он сам на лошадь влезть не может, доспех к земле клонит. Поднимаем Льва Николаевича на руки и всем миром в седло сажаем. Лошадка крякнула, но выдержала. Взял граф в одну руку оглоблю, в другую поводья, заслонку на шлеме опустил и вперёд поскакал.
— Только бы этим барам... — начал было рыбак, но Тимофеев оборвал его, стукнув кулаком по столу.
— Дай досказать! Только Лев Николаевич посерёдке, меж нами и французами оказался, как те из ружей ба-бах! Батюшки-светы! Лежит наш граф на земле, не шевелится.
— От, народ! — хмыкнул рыбак.
Второй собеседник тихонечко заскулил, утирая пьяные слёзы.
Тимофеев поднялся с лавки, молча разлил всем вина. Шумно выпил и, словно обессилев, рухнул на место.
— Надо же такому случиться, — продолжил он, — что б в этот самый день занёс нечистый к французам на батарею ихнего енерала. Ходит по позиции, к гренадерам пристаёт. «Бонжур», да «мерси», как службу несёте? И тут, как назло Лев Николаевич с оглоблей наперевес выезжает. Енерал в крик! Кричит «огонь». Те сдуру и давай палить.
— Ох, беда-то, ох беда, — вновь запричитал второй рыбак.
— Тогда, вот он,- Тимофеев широко размахнувшись указал пальцем на спящего Сеньку, — хватает носилки и очертя голову бежит к графу. Я за ним! Пули свищут. Смерть, братцы мои, витает!
Тимофеев рванул ворот мундира, застонал.
— Добираемся, сам не помню как, до Льва Николаевича. Глядим, жив! Уберёг родимого доспех. Встать-то граф из-за его тяжести не может. Перекатываем Льва Николаевича на носилки и бегом назад. А он аж кипит от гнева. «Поставьте на ноги, — кричит. — Я их, лиходеев, казнить сей же час стану!».
— Богатырь, — уважительно просипел, переставший плакать рыбак.
— В общем, принесли графа на батарею. И, верите-нет, в такое буйство впал человек, что впору связывать. Целым расчётом еле удержали.
Тимофеев устало рассмеялся, припоминая.
— Ночью же на бастион французский поручик тайком пожаловал. Про енерала рассказал. «Казните, — говорит, — меня. Срама такого не переживу».
— Вот баре-то, — засопел первый рыбак.
— А, вот тебе и баре, — передразнил Тимофеев. — Простил его граф. Сказал, мол, вины за ним не видит и сердца не держит. А нам с Сенькой десять рублёв серебром отсыпал. Велел, пока не пропьём, на батарею не заявляться.
— Третий день гуляем, — подал голос проснувшийся Сенька. — Помогайте, ребятушки.