Старуха умерла

#сапрыкина #хармс #школьныйскандал

Когда я училась в школе 30 лет назад, учительница могла отхлестать ребенка линейкой. Могла за короткую юбку назвать девочку шалавой, а, увидев у кого-то жвачку, отнять и налепить на лоб. Нам запросто говорили, что наша буква последняя в алфавите, что мы должны не думать, а отвечать, что нас ждет участь проституток и наркоманов. Учителя были злыми, а в голодные 90-е даже таскали несъеденные школьные обеды домой. С тех пор много чего изменилось: за один лишь замах руки теперь на тетеньку с указкой заводят дело и жвачки больше не вызывают среди педсостава ненависть.

Меж тем, все это время, пока мы целой страной шли к будущему, в котором никому нельзя лепить жвачку на лоб, в петербургской гимназии №168 была одна и та же директор — Светлана Андреевна Лебедева, которая дожила на своем посту до 80 с лишним лет. Шли годы, менялись нравы, вчерашних селянок с дипломами техникумов заменяли в школах молодые женщины из мегаполисов, которые учились в университетах и читали много книг. И только в злосчастной гимназии директором все работала и работала женщина, родившаяся, вероятно, в самый трудный для страны 1942 год, возможно, в блокадном Ленинграде. Ребенком она помнит, как после нового ареста дворники счищали с табличек у парадной фамилии врагов народа, а вечером все взрослые жильцы драли глотку на общедомовом собрании, торопясь осудить оказавшегося оборотнем соседа. Про потери в блокаду — молчок, «самоваров» из города вывезти, эвакуированных назад не пускать, не рыдать, не жаловаться, не страдать, Хармс паникер, правильно голодом заморили, Хлебников с Гумилевым тоже враги.

То, о чем даже наши мамы лишь читали в книжках, Светлана Лебедева видела лично. Она помнит времена, когда почетно притворялись жуком, которому рот открывать разрешали только в одном случае — когда надо было одобрить расстрельные списки.

Что бы нам сейчас ни говорили про Светлану Андреевну, будто бы она не называла Хармса с Введенским, а заодно Хлебникова с Гумилевым врагами народа и пособниками фашистов, будто бы молодая учительница Серафима Сапрыкина сама виновата, программы не знает, работать не умеет и даже якобы водку после работы хлещет, Светлане Андреевне все равно никто не поверит, ведь она из мира жуков. Ее, восьмидесятилетней, быть в школе не должно ни при каких обстоятельствах. И дело не в том, что в этом возрасте ум человека не крепок — просто, именно в школе и именно в нашей стране человеку такого возраста работать нельзя, потому что это проводник бесчеловечности и апологии террора. В 90-е демократическая власть совершила две большие ошибки: не люстрировала советских продавщиц и не выгнала из школы помнящих Сталина старушек. К руководителям постсоветских школ надо было, как в Макдоналдсе, предъявлять простое требование: без опыта работы в СССР. И точка.

Мы уже видели Евдокию Ковалеву, восьмидесятилетнюю учительницу из Богучанского района Красноярского края. Шестьдесят лет в школе работала женщина, выросшая в сердце ГУЛАГа. И пока московские школьники рассчитывали проекты для криптоферм, Евдокия Семеновна пугала своих учеников расстрелом и говорила, что раньше они бы сгнили на шконке. Проверка показала: во всем виновата нагрузка, возраст ни при чем.

А семидесятилетняя учительница из Режа, которая задала читать в четвертом классе «Царя Никиту и сорок его дочерей»? Сталина не вспоминала, но тоже мало приятного. В школе вновь говорят, что заработалась, большая нагрузка.

Что эти почтенные старушки делают в школе под такой нагрузкой? Зачем ее терпят? Нам говорят, будто бы учить детей некому. Но это неправда! В том же Петербурге работа учителем и даже директором — очень денежное дело. А в депрессивных моногородках и рабочих поселках за место учителя и воспитателя идет бой, воюют клан на клан, все ставки и выходы на пенсию расписаны на годы вперед и годами решают, чьей дочке занять место. Учительская работа на селе передается по наследству, потому что другой практически нет. Конкуренция огромная. Я сама живу в поселке, где младшие классы ведет учительница глубоко за семьдесят. И все, у кого есть хоть какие-то деньги и время, возят детей за 27 км в другую школу. Потому что легче нескольким семьям объединиться и по очереди сопровождать школьников, чем вытравить вцепившуюся в свою ставку учительницу. У нее пенсия, две ставки, еще пытается репетиторствовать. В голове туман, на глазах нарастают бельма, но она зубами держится за свои сорок с лишним тысяч. Учителя в России потихоньку превращаются в финансовую элиту, они неплохо зарабатывают, имеют ясные перспективы и социальный пакет. Одышка, кардиостимулятор, камни в почках, неумение пользоваться компьютером и заполнять электронный журнал — их ничего не останавливает. Из школы уходят вперед ногами. И то не сразу удается вынести.

Незадолго до своего последнего ареста Даниил Хармс написал повесть «Старуха», Светлана Андреевна, конечно, не читала? Расскажу: там натурально старуха является к герою домой, усаживается в кресло и умирает.

«— Закрой дверь и запри ее на ключ, — говорит мне старуха.

Я закрываю и запираю дверь.

— Встань на колени, — говорит старуха.

И я становлюсь на колени.

Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего положения. Зачем я стою на коленях перед какой-то старухой? Да и почему эта старуха находится в моей комнате и сидит в моем любимом кресле? Почему я не выгнал эту старуху?

— Послушайте, — говорю я, — какое право имеете вы распоряжаться в моей комнате, да еще командовать мной? Я вовсе не хочу стоять на коленях.

— И не надо, — говорит старуха. — Теперь ты должен лечь на живот и уткнуться лицом в пол.

Я тотчас исполнил приказание...

<...> Я поднимаюсь и, прихрамывая, подхожу к ней. <...> Старуха не движется. Я нагибаюсь и заглядываю старухе в лицо. Рот у нее приоткрыт и изо рта торчит соскочившая вставная челюсть. И вдруг мне делается все ясно: старуха умерла»

Избавиться от старухи, забыть ее или развидеть герой не может. Когда он убегает из дома, разлагающийся труп ползет к двери. Измученный соседством с покойницей герой возвращается с прогулки, а старуха уже лежит под дверью — ждала его, встречает.

Еще у Хармса есть рассказ:

«Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.

Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль».

Все эти уже почти мумифицировавшиеся с указкой в руке историзмы надоели, как та беззубая непрошенная гостья, которая, хоть уже и разлагается, но хочет повелевать. И смотреть, как очередная «старуха» отчебучивает в школе номер, тоже надоело. А они все падают и падают из окна: то одна учудит со Сталиным, то другая отмочит с Пушкиным. Теперь вот Хармс фашист. Конца и края этому не видать. Если всех, кто застал хотя бы Сталина, не выпроводить наконец на пенсию — благо, молодые в очереди стоят работать в школе, — мы так и будем послушно ждать, когда они умрут или повываливаются из окон нам на головы.