Дух захватывает

Очень может быть, что жизнь  –  не есть суммарное число вдохов и выдохов, плевков мимо несуществующих урн и выбитых зубов  своим конкурентам. И то сказать, что наступают времена, когда мы смеёмся мало, но много гневаемся, имеем высокие идеалы, но при этом низкую терпимость, знаем, как выжить, но не имеем понятия как жить. А может быть жизнь – это озарение, инсайт, иными словами – ощущения, от которых захватывает дух?

О чём это я? Да по поводу креатива «Реинкарнация».  Смотрите: «Без еды человек живёт больше месяца, страх убивает за минуту. Кости влюблённых в деньги гниют в страшных условиях…».

По неподтвержденному мнению автора комментария, способность позволять себе все, кроме жалоб, является доминантой человеческого достоинства. А, когда в критических ситуациях разум пасует и не контролирует последующих действий, тогда должно выручать некое интуитивное откровение - это когда ты утратил все, но стоишь на своем, ибо свобода – понятие детерминированное, которое выражается во всяком движении через неподвижность, а в жизни – через смерть.    
Литературный гротеск в форме художественного размышления по некоторым аспектам нашего бытия представлен у автора почти всюду по тексту.   Например: «…Развалится как карточный домик. Русью будут править бандиты пожизненно. Коммунисты безвольными тараканами разбегутся по половым щелям…»

«— Злыдень писюкавый, ты будешь дрючить полутруп?!

 — Конечно, нет. Я ж нормальный! Запарю корягу в вымышляемый образ прекрасной незнакомки.

— Туева хуча, ты точно грохнулся тыквой. Выбирай, мечтатель, кого будешь пендирють... тьху, жрать — вонючего покойника или экстремальную пищу? Он по любому жмур, а мы пару недель протянем. Очухается, оскорбится, режь! Кочевники народ терпеливый…» Впрочем, и гипербола, как  составляющая гротеска, совместно с физиологизмом имеет право на существование и развитие.

«…Оскар допустил ошибку, изменившую наши жизни на «до и после», начал спуск. Веревка обожгла ладони, которые он сразу разжал, и вся троица полетела в пасть «Сатаны». Пацан не долетел метров десяти до дна и приютился на куске бетонной плиты. Торчащая арматура вошла в темечко и вышла из глазного отверстия. Карий глаз не повредился и висел в районе щеки. Финн поломал тазовую кость и обе ноги…» – это целостность парадоксальная, насильственно навязываемая образу целостность.

«— Финн, будь человеком хоть раз в жизни. Убей, задуши, вот нож... Финушка, умоляю тебя даровать мне погибель за грехи тяжкие... Боже, каюсь в блудах, спаси и сохрани сына падшего, — обратился я к приятелю сквозь толщу мглы…» –  есть реализация прагматических установок писателя, поскольку самый смысл его эстетической позиции в активном и агрессивном воздействии на публику. Наличие же у автора в его лексическом потоке слабой лирической напряженности, отдающей абстрактной исповедью, а также излишне желчное, разъедающее узнавание в них самих себя, достаточно отчужденных от Мира, обозначает попытку примирить авторские идеалы Родины, Войны и Свободы с нашей реальностью, разбавленные, пожалуй, едва уловимой усмешкой в части их абсолютной несовместимости. Также хотелось бы отметить, что в нашей действительности быть трагиком – крайне неприлично, ибо рассказывая о неприятностях, мы как бы продолжаем их во времени, поскольку тенденция нашей культуры – оправдание и утешение, тогда как любой вид современного искусства калечит мятущиеся души с дьявольской неотвратимостью, проявляя при этом феноменальную степень отрицательного человеческого потенциала, который инициирует зло запредельной интенсивности.

Производить шок, скандал, эпатаж – без этого его творчество бессмысленно, хотя, в то же время и отображает его экзистенциальную уединенность, в которой, между прочим, нет дисгармонии и отклонения от нормы, даже несмотря на форсировании патологической телесности (немощи, уродстве, патологическом интеллекте, выведенном в текст алогизме). Безудержная словесная игра, сталкивающая в пределах одной фразы осколки самых разных дискурсов, не оставляет камня на камне от свойственной Alterlit”у веры в силу слова.

«Реинкарнация» в этом отношении особенно показательна как один из редких нарративов — особенно в альтернативном ракурсе — непосредственно разыгрывающих напряженную коллизию сущности человеческой жизни. Причем эта коллизия ставит ключевой вопрос: возможно ли искусство без трансценденции?  И что вообще происходит с сакральными смыслами после крушения понятия истинного гуманизма, после Освенцима?