Душегубы

— Хто там? — подслеповато щурясь на входную дверь, прокричала бабка Тимофевна.

За дверью стыдливо прокашлялись и снова замолчали. Лишь звякнули чем-то железным неуверенно и робко.

Пришлось идти отворять.

За порогом переминались с ноги на ногу трое деревенских мужиков, не решаясь войти. У одного в руках был топор, у другого вилы. Третий застенчиво теребил короткую верёвку.

— Ну чего, заходите, коли пришли.

Мужики потоптались ещё немного и вошли, толкаясь локтями и прячась друг за дружку.

— Мы это, Тимофевна. Убивать тебя пришли, вот.

— Убивать? — удивилась бабка. — Это с чего это?

— Ну как? — растерялись мужики. — Положено так.

— Куды положено? — непонимающе уставилась бабка на непрошеных визитёров.

— Ну как? — повторили мужики и переглянулись. Вот, мол. Взрослая бабка, а говорит ерунду. Жизнь прожила, а ничо и не уразумела. Убиваться не хочет. Вот гадина.

Вперёд выступил один из посетителей. Видом побойчей и порешительней прочих.

— Ты это, Тимофевна. Не балуй давай, — обратился к бабке. — Порядок есть порядок. Всех бабок завсегда убивали. Вон и в газетах постоянно об этом пишут. У пенсионерки какой пенсию отымут, а её в расход. Да и вообще. Ты классику читала вообще? Достоевского читала? Там студентик бабку за здрасьте ухайдокал, а она и ухом не повела даже. Порядок есть порядок потому что. И бабка правильная попалась, понимающая. Вмиг уразумела всё как есть. Всё житие свойское поняла враз. Так что и ты вот не балуй давай, — закончил он свою речь и вопросительно глянул на мужиков — чего, мол, верно говорю?

Те в ответ принялись одобрительно кивать. Мужик, с вилами который, переложил вилы из одной руки в другую, ухватив поудобней. Который с топором, тот топор переложил. А с верёвкой кто, тот ничего перекладывать не стал. Сжал покрепче только, что аж суставы хрустнули, и лицом посуровел.

— Ну что ж, — покладисто согласилась бабка, — убивать так убивать. Коли так, тогда чего ж. Мы с пониманием. И Достроевского тоже читывали, а как же ж, — соврала. Сама никого не читала, конечно же. У неё детство-то какое было? Известное дело, трудное детство. Тут не до Достроевских никаких уж. В поле бы убраться смочь да к приходу маменьки с папенькою щец сготовить успеть. Да скотину выпасти и накормить. Выпасти коров, а накормить свиней. Не перепутать ещё.

А то ведь и выпороть могли. Тятька мог. Ежели щец сготовить не сподобишься либо в поле не поспеешь прибрать. Запросто мог. Тятька, он такой. Жёсткий мужик был. Со стержнем.

Меж тем гости, осмелев, принялись подступаться к бабке с трёх сторон, плотоядно поглядывая на неё.

— Вы чего это удумали, ироды, а? — тонко заголосила бабка. — Никак, убить меня удумали, твари?

— Так как это? — растерянно остановились мужики. — Ну Тимофевна, ну договорились же! Ну сколько уговаривать тебя! Чего ты нам всё убивство-то портишь, а?

— А, точно, договорились ведь, — вспомнила Тимофевна. — Ну тогда чо, убивайте давайте. Чего тянуть.

Мужики обрадованно осклабились и продолжили подбираться к бабке.

— Не, ну я так не могу, — вновь заартачилась та, неодобрительно косясь на душегубцев.

— Дак чего опять-то тебе не так?

— Ну вы меня свяжите перво-наперво, что ли. Ну помучьте, там, что ли, как.

— Да а как тебя мучить-то?

— Ну зубы, там, повыдирайте, что ли. Или ещё как.

— Зубы? — подивились мужики. — Это ещё зачем?

— Ну как. Просто.

— Не, про зубы ничо не было, ни у Достоевского, ни в газетах, — сказал один из мужиков, самый авторитетный который, и двое других согласно закивали — не было, мол, и придумывать нечего!

— Скушные вы, — зевнула Тимофевна. — Ну свяжите тогда хоть.

— Это мы запросто, — засуетились мужики и принялись разматывать верёвку, оценивающе поглядывая на Тимофевну. Та, зевая, молча наблюдала за их манипуляциями.

— Мала верёвка у вас, — бросила безучастно.

— А у тебя нет ли верёвки запасной, часом? — спросил один. — А мы б тебе отдали после.

И тут же сам себя и осадил, хлопнув по лбу:

— А нет, как же мы тебе её отдадим-то? Мы ж тебя того. Убьём.

Задумался на чуть. Желваки на скулах покатал. В затылке поскрёб. Вскинулся обрадованно.

— А она ж тебе и не нужна больше будет, верёвка-то! Мы ж тебя как убьём, так тебе ничо уж не надо будет после!

— В кладовке посмотри там, — равнодушно кивнула Тимофевна.

Мужик полез в кладовку. Зашуршал чем-то, загремел.

Потом раздался скрип передвигаемой табуретки и опасливое кряхтение, как когда взбираются наверх. Табуретка вновь скрипнула, на этот раз тяжело и предательски.

— Там одна ножка отваливается, — сказала Тимофевна. Да было поздно уж.

Раздался грохот и шлепок. Как будто куль с мукой упал.

Мужик, прихрамывая и матерясь, вышел из кладовки. Тимофевна глянула жалостливо. Двое других сплюнули и отвернулись.

— Чаю, может? — предложила Тимофевна участливо.

— Это можно! — заулыбались убивцы и гуськом потянулись мыть руки, побросав инструментарий душегубский свой, топор да вилы с верёвкой, возле стены в прихожей.

 

— Мы тогда, Тимофевна, завтра тебя убивать придём, — сказал один мужик и с наслаждением сощурился, отхлебнув из большой чашки добрый глоток чаю.

— А приходите, — сказала Тимофевна, придвигая ему вазочку с вареньем.

Мужик в ответ благодарно кивнул.