Человек, не знающий улыбки

В восемь часов тридцать минут дачную пастораль, благолепие и тишину нарушает пронзительный гудок большой машины. Как в фильмах, где шоферу попала в голову пуля, он ткнулся головою в руль и умер. И это красиво и романтично — человеку уже все равно, а машине — нет, и она истерично тянет одну ноту, как баба-плакальщица на похоронах.
Приехала бочка с молоком.
Нужно хватать бидон и бежать, и все вокруг хватают бидоны или трехлитровые банки (а полоумный Вальт вообще приходит с алюминиевой кастрюлей, громко заявляя, что все дураки и пачкают тару, а он сразу поставит кастрюлю на плиту, вскипятит молоко и сварит кашу) и спешат к большой желтой машине.
Издалека видно неудачников — у них в руках пластиковые бутылки.
Новобранцы. Лохи. Пушечное мясо. Они ничего не знают о жизни. О большой желтой машине. О том, кто ей управляет и кто открывает кран на ее круглом боку. Кто меняет грязные и серые деньги на чистое и белое молоко.

 

Это человек, не знающий улыбки.

Взгляд его способен остановить кровоток прямо в ваших сосудах, а механические часы на вашей руке заставит идти в обратную сторону.

На костяшках его кулака вытатуировано большими печатными буквами

И Г О Р Ь, а на плече слово из трех букв. Нет, не то что вы подумали, а МНР. Ещё кровожадное монгольское солнце с прямыми, толстыми лучами, выглядывающее из-за сопки, и какой-то факел. Не хватает только схематического изображения реки Халкин-Гол, только ему об этом не говорите! Потому что в этой жизни Игорь ненавидит две вещи — людей и пластиковые бутылки.

С людьми всё ясно, а у пластиковых бутылок узкое горлышко, а кран у машины Игоря большой и толстый. И не лезет! А воронками и прочими атрибутами конченых извращенцев пользуются одни пидарасы.

Это какое-то запретное удовольствие — видеть, как отстоявший в очереди, кудлатый мужичок подходит к развозчику молока и протягивает ему пластиковую бутылку. Глупец. Чужак. Не наш, не местный. Бутылку! Это всё равно, что подойти к Игорю, харкнуть ему в лицо и помочиться на желтый, круглый, маслянистый бок его машины.

Это кощунство.

Светлые, будто выгоревшие на солнце, глаза Игоря заволакивает нежно-розовым. — Я. Не. Наливаю. В бутылки! — чётко, со зловещими паузами, говорит он, и ты уже видишь, как болван с пластиковой бутылкой уходит куда-то в сторону леса, покачиваясь, сплевывая собственные зубы и потирая лоб, на котором отпечаталось И Г О Р Ь. Вернее — Ь Р О Г И.

 

Призывное мычание машины будит моих детей.

— Мама, мы с тобой!

— Только очень быстро, бегом! — отвечаю я.

От мелюзги всё равно не отвязаться, и когда спотыкаясь и теряя шлепки, панамки и запчасти от пластиковых монстров, мы достигаем цели, там уже длинная очередь.

Приказ «идите в тень и ждите» сработает только если отдать на растерзание мой мобильный телефон. Мне не жаль телефона, телефоны — тьфу, по сравнению с братской могилой нервных клеток, не способных к восстановлению.

 

Ещё утро, но уже жарко. Жёлтая машина стоит на обочине дороги, по обочине же аккуратно выстроилась очередь.

Загорелый пупс в косыночке и розовых трусиках с рюшами, что выдает его принадлежность к женскому полу, размахивая красным совком, топает куда-то вперёд. Топает, как все недавно научившиеся ходить: разгончик, разгончик — и пошёоол, пошёл, куда ноги идут. Хорошо бы хоть обо что-то затормозиться!

По дороге едет легковая машина. Машина далеко, но едет быстро. Очередь начинает кудахтать и громко квакать: «Чей ребенок? На дороге ребенок! Заберите ребенка! Где мать? Кто мать?» Все квохчут, переглядываются и негодуют.

Я подхожу, беру девочку на руки и возвращаюсь обратно в очередь. Она довольно гыкает и звонко тюкает совком мне по макушке.

Очередь снова негодует.

— Следить нужно лучше за ребенком, мамаша!

— Понарожают и побросают на дорогах!

— Росомаха!

— Стоит и ворон считает!

— Всё им просто!

— За детьми присмотр нужен, а не так чтобы!

— Росомаха какая-то!

Подбегает девушка, говорит мне:

— Спасибо вам большое, я расплачивалась за творог, а она такая непоседа невозможная, только что рядом стояла, за руку держала!

Забирает девчонку и поспешно уходит.

— Понимаю, — сама себе отвечаю я, боковым зрением отмечая, что младший сейчас укусит старшего за плечо, потому что тот не дает ему телефон. И укусит сильно.

«Дай Мишке телефон, теперь его очередь!» — я уже открываю рот, чтобы произнести эту фразу... и замираю с открытым ртом.

 

Это всё равно, как если бы луна взорвалась, солнце стало бы зеленым, а огромные, неповоротливые звёзды вдруг сбились бы с пути и выстроились на небе в слово из трех букв — МНР. Или ещё во что-нибудь похуже.

Рядом со мной стоял человек, не знающий улыбки. Он отошёл от своей жёлтой машины, чего не случалось никогда. Никогда!

Прошёл через расступившуюся перед ним, вмиг онемевшую, очередь. И протянул ко мне руку с надписью И Г О Р Ь.

На всякий случай я зажмурилась. Все вокруг замерли.

Ужасный Игорь сделал ужасное — стал отбирать у меня бидон. Ошалевшая, я даже немного посопротивлялась, но в нём чувствовалась такая суровая мужская мощь, что мне оставалось только всхлипнуть и на всё согласиться. Я согласилась и разжала пальцы. Он взял мой бидон и вернулся к машине. И налил в бидон молока.

Я стояла и смотрела на него, как макака на питона Каа, исполняющего танец смерти.

— Что смотришь? Деньги давай! — сказал Каа. Со стороны магазина, из тени, раздался жуткий рёв и вой — младший таки укусил старшего и получил кулаком в нос.

— Росомаха! — добавил человек, не знающий улыбки, и криво ухмыльнулся.