Краснозвенящий вагон

Перекувыркнувшись трамвайным разумом,

Реальность режет кожу города, как мою.

И раной двухрельсовой разнообразно

Полосует мне горло. Хриплю. Но пою.

 

Грохочет она гильотиной палёной.

Попробуйте, страданье манометром измерьте!

В вагоне сидят Мандельштам с Гумилёвым,

Они познают там перепетии смерти.

 

Ползёт эта краснозвенящая гусеница

По полусгнившему яблоку планеты.

Тоннель путевой угрожающе суживается,

В конце нет ни света, ни воздуха, ни интернета.

 

В вагоне-ресторане самоварчики-стаканчики

Позвякивают, как будто всамделишные, наяву.

Потом всех проверят, кто оставил пальчики;

Улики отыщет важные небесное ГПУ.

 

Вагон прорывается через заросли крапивы

И ветки деревьев перекрывают взгляд.

Если пригнуться вовремя, то выживешь счастливо,

Поскольку по окнам из пулемётов палят.

 

Кто враг, кто друг? О любви тут и не думай!

В лесах бродит гнилая партизанская кровь.

Если замешкался почувствуешь у затылка дуло.

И в разлом коры земной упадёшь, как в ров.

 

На что опереться? Лишь на эту железную рухлядь.

И некогда думать о второстепенном и главном.

И кто-то гнусавый бормочет мне глупости в ухо.

И «Аннушка» прёт по маслу, разлитому Анной.

 

И женщины наши, свечами с одеждой сгорая,

Прощаясь, на шпалах стоят, как у края могилы.

Они еле дышат, живут и почти умирают,

Чтоб воздуха нам немного, но всё же хватило.

 

Хотя бы доехать до поля, до памятной рощицы.

До нежных берёзок стыдливых с прическою лиственной,

Где в детстве поверил, что вовсе не зря заморочился

С летящею жизнью гремящей, прекрасной, единственной.