Последний разговор (второй дневник 3)

Доктор думал о последнем разговоре с Игнатовым; он знал, что скажет,  когда пленный отойдёт от транквилизатора и не думал о том, что услышит в ответ. Совсем не думал, делая ставку на крик и пустые угрозы, и ошибался. Игнатов говорил с ним. До конца своих дней Фридрих Канцер размышлял над тем, что услышал той ночью.

Накладная борода, пышные, как у Ницше, усы, — вечерами, запершись в кабинете, Фридрих изменял внешность и оттачивал английский акцент, собираясь на одну ночь стать англичанином, лордом Кентерберийским, чьей семье нанесен удар, в результате которого погибли близкие ему люди. По легенде Игнатов — зачинщик этого ужасного преступления.

Слободка. Припортовая таверна «Песня Рыбака» — место сбора биндюжников, разнорабочих и бандитов. Фридрих занимал место в неприметном углу и смотрел, замечал, записывал. Фигура бандитского вида — мужик Никифор являлся всегда с небольшой «шайкой остолопов», все здоровые, ломовые мужики. Фридрих рассудил, что двоих вполне хватило бы для реализации его плана. За три целковых бандиты согласились помочь, — задержать Игнатова, зафиксировать его тело для укола, потом, когда оплывёт, погрузить штабс-капитана на бричку, проследовать до арендованного Канцером помещения, там выгрузить.

В тот вечер доктор впервые вышел в люди, приладив накладную бороду и усы, облачился с клетчатый шотландский пиджак, взял трость и трубку.

Игнатов не узнал напавшего на него человека. Штабс-капитан, очевидно решив, что это простой налёт, отчаянно вырывался. Фридрих извлёк из футляра шприц, сделал укол в ногу и  Игнатов притих, веки его дрогнули, глаза сначала вытаращились, словно удивляясь чему-то, а потом закатились, и естество штабс-капитана удалилось в царство подсознания.

Фридрих привязал Игнатова к столу купленными заблаговременно альпинистскими лямками — привязал, и, ожидая пока пленный очнётся, сел писать дневник: «Я сожалею, мне придется убить человека», — писал доктор, и ещё: «Я не могу умертвить его сейчас, когда он в беспамятстве, это было бы не честно, если в данном случае вообще позволительно говорить о честности. Нет, я дождусь, он проснется от тяжелого сна, и мы поговорим».

Игнатов приходит в себя. Фридрих перестаёт писать, встаёт, подходит к хирургическому столу. Штабс-капитан стонет, шевелится под ремнями. Доктор, смотрит на часы, фиксирует в дневнике время пробуждения пленного. Игнатов бормочет, через минуту тихо произносит:

— Что это? — Шевелится. — Что это такое? — Говорит вполголоса.

— Добрый вечер, штабс-капитан, — спокойным тоном приветствует Канцер. — Не дёргайтесь, у вас не получиться освободится.

Игнатов отрывает голову от стола, смотрит на доктора, всматривается, щурится, и, наконец, выдыхает:

— Ох! Плывёт всё, плохо вижу, — говорит он уже громче. — Ты что… доктор! Муж Елены, да? Ох, вот это я… да как же…

Доктор подходит ближе.

— Успокойтесь, Игнатов, — спокойно произносит он. — Повторяю, вам не выбраться! Вы же офицер, прекратите истерику и давайте, наконец,  поговорим.

Игнатов притих.

— Мне придётся убить вас, — решительно заявил Фридрих. — Уверен вы знаете причину, но я всё равно рассажу, почему делаю это.

И Фридрих рассказал о своей любви к Елене, о своей семье, о том, что он видел на даче, о своём страдании — Фридрих обнажил душу, открылся человеку, который уже никогда никому ничего не расскажет.

Игнатов слушал, и выражение лица его менялось, он прикусывал губы и жмурился, словно пытаясь прогнать дурной сон. Выслушав своего палача, сбивчиво заговорил:

— Сначала выслушайте меня, и уверяю, вы измените своё решение. Послушайте. Есть тайник, там одна вещь, она важна, понимаете, очень важна. Сейчас объясню, но… вам, наверное, трудно будет понять… человек — это сознание, и это сознание, не сейчас, позже, через полторы тысячи лет, люди научатся… записывать. Да, записывать и передавать, в том числе и перемещать во времени. Прошу вас отнестись к моим словам серьёзно! В будущем люди научатся перемещаться в прошлое не телесно — путём пересылки сознания. Я поселился в Игнатове. Так это у нас называют — поселиться. Занять место, вытиснить другого человека… давно, слишком давно я должен был вернуться, но я встретил Елену и… наши женщины, они другие, в них нет... чего-то нет, не могу объяснить. Каждый день я ждал, что-то должно было случиться.  Со мной, что-то плохое. Мне бы ни за что не позволили бы остаться здесь, в Игнатове! — Как-то совсем по-детски воскликнул тот, кто был в Игнатове, — Никогда! Ведь существует специальная служба, они… — Запнулся, задумался. — Возможно они… вот вы, вы же доктор, не убийца, почему вы решили убить меня. Вспомните, когда в вашей голове возникла эта мысль, проследите её, и вы сможете заметить их след! Это они захотели, чтоб в вашей голове возникла эта мысль! Я должен был уйти, настоящий Игнатов оставил бы вашу жену, уж поверьте! Ему только карты и вино, он женщин иного порядка предпочитает.  

Фридрих слушал вполуха; многое не понимал, списывал на бред — побочный эффект от приёма транквилизатора. Канцер готовил нож, длинный испанский клинок, острый и тонкий, доктор купил его у азиата, торговца антиквариатом, того уверял, что таким оружием приводили в исполнение смертные приговоры, мол, в древности, совершивших преступление представителей знати приговаривали к удару в сердце. Фридрих решил, что торговец врёт, но клинок купил, отдал мастеровому на заточку и вот теперь извлёк из позолоченных ножен.  

— Здесь недалеко, — упрашивал Игнатов. — Улица Малая Морская, дом шесть, это небольшой дом, помещик один живёт, друг мой, у меня там тайник, я вам даже скажу где, шестой с низу кирпич в дымоходе, там его отодвинуть нужно, цемента нет, осыпался, там… ну в общем коробочка, её принесите, прошу вас, и я уйду, остается Игнатов, настоящий Игнатов, а он к вашей жене равнодушен совершенно. Его вам даже убивать незачем, ведь он… ну, в общем, я не Игнатов, понимаете?  Вы поняли, скажите, что поняли, прошу вас! О нет, что это?! Что вы делаете, остановитесь!

Фридрих снял свой пиджак, обернул Игнатов голову, туго завязав рукава.

— О, нет! Нет, вы мне не поверили! — В отчаянии кричал тот, кто занимал тело Игнатова.  — Прошу вас, нет!

Точным ударом в сердце Фридрих убил того, кто занимал тело Игнатова — убил, и сел писать дневник; записав всё, включая адрес и месторасположение тайника, задумался. «И всё-таки странно, не стал бы офицер умирать так, неся несусветную чушь. Но адрес… и точное место тайника — вот что странно. Какой ему прок?  С чего ему такое выдумывать, меня посылать? Выиграть время? Возможно, но таким странным способом? К чему так мудрить?»

Фридрих подумал наведаться по адресу, он хорошо знал этот дом. «Кажется, там живёт помещик-мануфактурщик по фамилии Коносевич. Он-то тут причём? Он человек семейный, приличный, доктор не раз встречался с ним в клубе, говорили о фотографии. Поляк Коносевич был страстным почитателем нового в ту пору увлечения.

Доктор сам для себя постановил, что помещик Коносевич к Игнатову не причастен, — слова Игнатова, так и не поняв, запомнил. Просто запомнил, и думал о них, о том, каков мир, если то, что сказал Игнатов, правда.

Тело Фридрих расчленил, кровь слил. Части тела плотно завернул.  Несколько раз выезжал в лес за город и в разных местах предавал останки земле.

Шум поднялся на следующий день, и с каждым днём нарастал; газеты писали о загадочном исчезновении офицера, сыщики искали, военные прочёсывали близлежащие леса. Никого не нашли. 

Фридрих поддерживал свою жену — Елена рыдала на тех руках, что есть суть её страданий, теперь эти руки стали сильнее, теперь они гладили её  иначе. Елена сходила с ума от своего горя; она не стеснялась мужа, знала, что тот понимает, о ком она плачет, и была благодарна за то, что доктор даёт спокойно погоревать. 

Шли дни — дни безрезультатных поисков.

Фридрих больше не казался пациентам мрачным нелюдимом, доктор прибывал в обыкновенном (не весёлом ни грустном) расположении духа, жизнь затихала, становилась обычной.

Теперь Фридрих возвращался с работы пораньше (чего не делал прежде) и всегда приходил с цветами или угощениями, спешил в спальню Елены, всегда заплаканной и грустной Елены, и окружал её аккуратным, недокучливым вниманием.

Минул месяц, затем второй; газеты всё меньше писали о пропавшем штабс-капитане. До выяснения обстоятельств Игнатова объявили дезертиром — и по всей Империи в розыск.

Свой кровавый дневник Фридрих завернул в бумагу, обернул куском ткани, перевязал бечевкой, затем нагнулся, сковырнул ножом доску и спрятал под полом.

Спрятал — и прожил до девяноста двух лет счастливо.

Елена родила и воспитала двух сыновей. Она умерла в восемьдесят лет в окружении внуков. Перед смертью она призналась мужу в измене, рассказала всё, просила простить. Фридрих гладил руки жены, женщины, составляющёй лучшую часть его жизни, его боль, его драму, его тайну. Фридрих простил Елену — простил и не признался в ответ. Любила бы она его, если б узнала правду? Фридрих полагал, что да, и не хотел проверять.

Так и не узнав, что скрывается в доме номер шесть по Малой морской улице, доктор Канцер умер спустя двенадцать лет после смерти супруги.

Кровавый дневник Фридриха Канцера пролежал под полом двести пятьдесят лет и был найден при ремонте здания в 1999 году.