Второй дневник (2)
Елена познакомилась со штабс-капитаном Игнатовым и полюбила его, сильно, иначе, не так, как Фридриха. Не подозревая в себе способность чувствовать так глубоко и мощно, Елена теперь находила чувства супруга неполноценными. Любовь Карцера была понятной, обыденной, как зубная щётка; он просто заполнил место, чтобы всё стало понятно — понятно и не нужно, как прожитый день. Доктор чтил свою семью, как атрибут, как фамилию, как диплом.
Однажды на приёме, пациент страдающий ожирением, вечно потный сердечник Павел Павлович Макаренко, рассказал Фридриху, что видел Игнатова с Еленой, офицер встретил её у кареты и поцеловал. Павел Павлович своими глазами видел поцелуй, и, очевидно считая себя экспертом в данной области, заявлял о страсти, и заметной «глубине чувств», и что человека этого, который целовал, он знает и считает подлецом, дрянью и пропащим человеком. Излагал Макаренко восторженно, даже несколько торжественно.
Фридрих осматривал больного, борясь с желанием воткнуть скальпель в пухлую грудь и ковырнуть это слабое сердце: «Нет, это слишком дорого станет» — рассудил доктор, сухо поблагодарил Макаренко за предоставленные сведенья и выписал рецепт.
Позже вечером, в своём кабине, склонившись над страницами дневника, Фридрих проклинал доносчика — человека столь вероломно вторгнувшегося в его жизнь. «Как это вульгарно! Как пошло! Он верит, что выливая грязь мне в лицо — помогает! В таком случае он просто не заслуживает жить! Таких вот помощников неплохо бы на части разрезать, кровь слить, операционную начисто вымыть и забыть о них навсегда! Забыть, что они когда-то были!».
Гнев, слова выпрыгнули, идея пролетела в сознании, осколок застрял. «Разрезать на части. Слить кровь. Забыть о существовании».
Фридрих поверил словам Павла Павловича, потому что не допускал мысли, что Макаренко или кто другой станут подобным образом разыгрывать почётного городского доктора. Канцер стал следить за женой и вскоре узнал, что Елена изменяет ему в имении Игнатова и на съёмных квартирах в центре города. Ничего не сказав супруге, Фридрих ушел в отпуск и всю зиму носился, как полоумный, от адреса к адресу. Елена… нет, он ничего ей не сказал, дома всё оставалось по-прежнему: улыбки, обычные (сдержанные) комплементы. Доктор владел собой, заморозил эмоции, скрутил себя в себе; позывы высказать, устроить скандал проплывали на лишь заднем плане экрана сознания. Фридрих немец, а дело для немца превыше всего. В данном случае дело — спасение семьи.
В мае Елена и Игнатов встречались на даче. Однажды, Фридрих разузнал, где находиться эта дача, и направился туда, заранее изготовил наблюдательный пост и увидел то, что никак забыть не получится. Наблюдая хлёсткие движения Игнатова и Елену совсем другой, неистовой бестией, Фридрих, наверное, впервые в жизни сам в себе потерялся: всё это никуда не укладывалось, увиденное ввергало в порядок в неподвластную Фридриху бездну хаоса.
Много дней доктор думал, бросал тяжелые мысли, одну на другую, как мешки с цементом; мрачно молчал, осматривая больных, на вопросы отвечал коротко, беседы не поддерживал.
Фридрих обдумывал убийство штабс-капитана, прочитывал «проект», как покупку новой кареты. Доктор намерен устранить проблему аккуратно, хирургически точно: он проведёт операцию по удалению инородного тела.
Когда в сознание врывалась картина соития на даче, и доктор прикидывал, где спрячет голову Игнатова, а где левую ногу. Такие размышления… словно компенсировали застрявшие в памяти картины.
Доктор много писал. Мрачные идеи находили свои слова; описание плана убийства Фридрих мешал с возмущениями: он возмущался по поводу «скотского повсеместного пьянства» (сам он совсем не пил), грубости обращения (Фридрих всегда вежлив), отсутствие стиля (у доктора имелся собственный кодекс), эстетики жизни («Об этом я вообще молчу!»), элементарной благожелательности.
Фридрих знал, что штабс-капитан Игнатов — игрок, знал дом, где он засиживается за картами, составил список знакомых лиц, разобрался в степенях близости и характерах связей. Фридрих зафиксировал в дневнике всю нехитрую жизнь Игнатова, и теперь перечитывал её, вымерял расстояния, вычерчивал маршруты, ища прореху для точки удара.
Ночью. Лучше всего напасть, когда Игнатов будет выходить из игорного дома, наверняка пьяный и вымотанный игрой, неважно в выигрыше или продулся. Азартная игра забирает много энергии. «Значит ночью. Отлично. Кого взять в подельники? Офицер силён, его нужно держать для укола, и потом, пока не подействует транквилизатор».
Конский транквилизатор Фридрих купил на конюшне; конюший продал препарат (чудовищной силы!) и написал дозировку для лошадей. Уточнить относительно дозы для человека доктор не решился; не мудрствуя, лукаво разделил конскую дозу надвое и заправил шприц.