Второй дневник (1)
Доктор Фридрих Канцер получил разнарядку в Николаев из Санкт-Петербурга.
В 1790 году Николаев вызывал общественный интерес — невозделанная степь слишком быстро превратилась в город. В Николаев командировали адмиралов — адмиралы организовали жизнь, тянули её за собой, вместе с женами и детьми, модными салонами, клубами, картами, поварами ресторациями и борделями. И врачами, без врачей нельзя.
Доктор едет, вторая неделя пути. Третий день льёт дождь, дорога стала жижей, колёса телеги завязали по ступицу. Лошади фыркали. Доктор огорчён и взволнован, немцы вообще волнуются, когда дорога не ровная, это у них в крови.
Ночь. Остановка. Крик кучера, ругань. Фридрих задернул шторку, достал записную книжку и перенёс в дневник всё то, что скопилось в нём за дни пути. Фридрих возмущался, сорил восклицательными знаками. Он устал от грязи и дождя; грязь, в которой увязала телега непостижимым способом творила грязь во Фридрихе, в его сознании: всё вокруг казалось унылым, мрачным, непонятным и шатким. Канцер страдал от неопределённости (а какая в дороге определённость?), происходило то, что Фридрих не мог контролировать. Мучительно. Одинокая, понятная и размеренная Петербургская жизнь — жизнь, которою так стремился изменить доктор, теперь казалось ему утраченным раем. Телега накренилась на бок, опять увязла в грязи, можно не смотреть в окно, и так всё понятно. Фридрих мокнул перо в маленькую походную чернильницу, он писал быстро, всё приходило оттуда, где находился он, истинный доктор Канцер. Слова тяжёлые, кровавые слова сплетались в мрачную повесть… как сладко, Фридрих улыбался, ему нравилось писать так.
Были ли эти мысли его мыслями? Так мал промежуток времени между появлением в голове и отражением на бумаге. Ничтожно мал, так что в подлинном смысле его и мыслью называть не правильно, ведь мысль должна быть обдумана, в противном случае какая ж это мысль. Кто же тогда писал рукой Фридриха? Это неизвестно.
Доктор спрятал записную книжку. На миг стало стыдно. Фридрих никогда не произнёс бы то, что записал. Такая низость, право, он весь мир смешал с дерьмом. Злость сменил сладострастный прилив: ведь это правда, то, что он только что написал; дело не в дорожной грязи, тут другое. Подлинный Фридрих заключался в тех бранных словах, а хороший врач, вежливый, порядочный, человек — лишь прикрытие. Фридрих вспомнил историю о потёмкинских деревнях: «Я строю потемкинские деревни у себя в голове. Но кто моя Королева, что промчится мимо картонных стен?»
Въехав в город уже глубокой ночью, Фридрих остановился на постоялом дворе «со скатертями грязным и дрянной обслугой» — так писал доктор, запершись в номере. Он ругался на всех и вся, и это очень нравилось; в этом виделось торжество сотканной Канцером справедливости: доктор нанизывал слова на достойных поругания людей, он убивал этих людей, скальпелем или ножом, иногда топором — никогда не стрелял, всегда управлялся холодным оружием. Он разрезал признанных ми негодными для жизни, с улыбкой на устах истреблял их.
«Так вот зачем это надобно! Так вот каков прок от писаний, от дневников этих!» — радовался доктор, фиксируя свои впечатления от излияний. Он назвал эти записи «второй дневник», потому что раньше, в дневнике первом, писал опрятно, будто не для себя, а на проверку кому-то. Не было в тех словах автора, теперь же, во втором дневнике, автор был — неизвестна сила, овладевавшая им по время письма.
Через несколько дней, ещё обитая в поруганной гостинице, доктор Канцер начал приём в арендованном кабинете. Одним из первых его посетителей отрекомендовался помещик Григорьев Николай Савельевич. Человек этот нижайше кланялся, просил прибыть к нему в имение (две версты от города) для осмотра матушки, которая приехать не может, стара.
После осмотра больной, весьма бодрой старушенции, позвали обедать, доктора усадили на почётное место в центре стола. Шелестя платьями, к обеду спустились три дочери помещика, Мария, Елена, и Фрося. Бойкая Маша набросилась на доктора с расспросами о столичной жизни и совсем не понравилась Фридриху, как и тихая, робкая Фрося. Елена говорила немного, но всё точно: одно подметит, над другим хихикнет, и всё ладно так, так чисто и мило. Елена не пялилась на гостя, как Маша, и не прятала взгляд, как Фрося, — отпуская реплику, Елена смотрела в глаза немца, да так, что тот мешался, а другой раз даже и краснел.
Савелий Григорьевич помалкивал, аккуратно выпивал за здравие гостя, да наблюдал внимательно. А наблюдать нужно было, приходилось всматриваться, как-никак три дочери на выданье.
Фридрих показался Григорьеву порядочным юношей, как выражаются, с перспективами. Николай Савельевич робко затронул важную для него тему — заговорил о книгах, литературе, познании и философии и нашёл в новом знакомом большого знатока по этой части. Обнаружилось это — и Николай Савельевич полюбил Фридриха, возжелал с ним общаться много, ещё и ещё, потому как не имел собеседника, не былого того, с кем Григорьев обсудил бы вычитанное, узнанное, новое. Поэтому, замечая, как Елена очаровывает Фридриха, Николай Савельевич радовался.
Вечером, оставшись наедине в отведённой для него комнате, Фридрих написал в своём дневнике: «Как причудлива жизнь, право слово! Такое чудище — отец истинной прелести, такой красотки!», и ещё: «Помещик, этот старый осёл, строит из себя философа. Смотреть на эти потуги можно разве что с юмором. Он просто напрашивается быть высмеянным! Что за тон! Что за варварские трактовки! Рассматривать идеалистическое государство Платона (отводимое, меж тем, к разделу метафизики) в свете политических реалий текущих дней!». Не умолчал Фридрих и о домашнем укладе, он вообще поругал всё, кроме Елены, о которой писал кроме прочего, что она «чудо из чудес» и «ангел земной».
И как же приятно не притворяться, как целебно обнаруживать подлинность собственного естества, не дрянного, нет (Фридрих не считал себя дрянным), а восставшего, наконец, против всего вокруг — всего, что давно давило своей асимметричностью, своей неправильностью. В конце концов, Фридрих всего лишь называл тупых — тупыми, уродов — уродами. Безвкусное, варварское и глупое — вот против чего война. Фридрих не считал себя брюзгой, видел в себе тонкого почитателя прекрасного, страдающего от нехватки последнего.
Лишь тщательно следившие за своим туалетом мужчины возбуждали внимание молодой красавицы Елены, и, внимательно осмотрев безупречный костюм из английского сукна, а также ногти доктора, его маникюр, она утвердилась на том, что ей приятен этот молодой человек. Кроме того отрадно, что доктор хорошо образован и культурно развит: с таким женихом не стыдно показаться в обществе.
Через два дня доктор нанёс в имение Григорьева визит под предлогом повторного осмотра больной. После чего опять состоялся обед. Мария была уже не столь бойка, Фрося по-прежнему стеснялась (за два обеда она сказала всего пару слов) Елена же была необыкновенно свежа, говорила много и много улыбалась. После обеда Фридрих и Елена отправились прогуляться в сад. Дождь, наконец, перестал, стоял погожий октябрьский денёк.
Елена просила рассказывать про Петербург, и Фридрих рассказывал, всё серьёзно, вдумчиво, не смешно. Елене не было весело с доктором, он нравился ей своей серьёзностью, основательностью взглядов, аккуратностью во всём. Елена знала Фридриха совсем не долго, но и этого времени хватило, чтобы убедиться: этот человек педант, аккуратист. И это нравилось Елене, это очаровывало её.
Наивно верить в подчёркнутость внешнего проявления, глупо не пытаться разглядеть внутреннее, увидеть суть. Елене однако ж суть только мешала; эти двое нашли друг друга в стремлении поддержания ложного, но понятного мира. Елена не особенно интересовалась, какой Фридрих «внутри», как он думает, что почитает а что призирает. Елене было довольно «внешнего» Фридриха, уважаемого члена общества, учёного мужа, врача.
Сыграли свадьбу. Вместе с невестой Фридрих получил отдельное имение по соседству с хозяйским, где обустроил кабинет для приёма больных.
Потекла жизнь. Город разрастался, формировалось, росло городское общество. Приёмы, званые обеды и балы проводились регулярно. Горожане, дворяне, помещики, прочая знать вели дела, между которыми (вед люди белеют и как вправило неожиданно) сквозил Фридрих, со своим кожаным саквояжем, набитым целебными порошками и настойками, которые доктор прописывал и тут же продавал. Доктора Канцера щедро благодарили (ведь он приезжал и посреди ночи, и в метель) и уважали.
Семьянином Фридрих был хорошим, потому что уважал, любил, почти боготворил супругу. У него получалось быть мужем — так он сам считал, и это подтверждала Лена. И не лгала, потому что ей нравилось, внимательность Фридриха, заботливость мужа, правда любовник Фридрих вялый, но это можно поправить. Детей у Фридриха и Елены не было, но ведь это только пока… Елена была счастлива своим уютным счастьем, забылась в нём и стала бродить, пока не наткнулась на скуку.
Скука. Это странное состояние сознания, — состояние самим человеком вызываемое и им же поддерживаемое, скука натворила много дел. Сука скука. Наверное, поэтому уныние смертный грех. Непостижимым образом скука может сожрать счастье. Так народ развлекается. И это случилось с Еленой.