1999 (из архивов)

Грязное стекло окна электрички вспыхнуло картиной прибытия поезда. До этого там, в темноте, носились бешеные снежинки и мелькали голые скрюченные ветки деревьев, словно обескровленные руки безвестных покойников. И эта холодная пустота усыпляла меня от станции к станции. А я ещё и выпить-то не успел, как следует, и не курил в тамбуре давно.
И вот тут, в Реутове этом, на платформе, покрытой грязным предновогодним снегом, засверкали мятые фонари и окна каких-то усталых строений. А ещё люди топтались там в радостном хороводе, открывая красные рты и размахивая бутылками, словно морскими сигнальными флажками. Они встречали таких же счастливых — как сами. И от этого стекло, в которое я лбом упёрся, даже теплей стало что ли…
Дремать мне уже не дремалось. Вспоминать, куда и зачем я еду, тоже не вспоминалось. Я вдруг захотел примкнуть к этим — с красными ртами, одетыми в серые пуховики и куртки. К их женщинам в мохнатых шапках и жёлтых, фиолетовых пальто.
Х@ле, я вот дальше поеду, а они напьются до салютов в глазах, напляшутся в мокром снегу иль в тёплом помещении, для поцелуев всяких и развратных действий. Нет, Реутов, ты меня плохо знаешь. Вы все меня не знаете и понять потому не можете. Да я с вами сейчас тут и зависну до времени и до поры. К тому же, бутылка у меня у самого имеется из ларька, который вчера возле «Чертановской» армяне гирляндами украсили. «Ореховая ветвь» — горькая тошнотворная эмульсия с запахом цианидов. Вот я вам её и предложу как временную регистрацию, граждане.

И снова седая ночь,
И только ей доверяю я.
Знает седая ночь не все мои тайны…

Я выскочил из электрички, когда двери уже схлопывались, подобно старой ненужной реальности с грязными сидениями и вонючими тамбурами.
И тут, в весёлой толпе распоясавшейся лимиты, я тоже кричал — то ли лозунги грядущих лет, то ли брань какую-то. И лил в чужие стаканы своё волшебное пойло, словно купчина невысокой гильдии. Люди пили это и, таким образом, я смог добраться с ними до серой двухэтажной общаги, у которой удобства, как и положено, были на улице — возле дровяного сарая и покосившегося гнилого забора.
Здесь снега было больше, а света меньше. Два трясущихся прожектора и закопчённые окна на первом этаже — вот и весь свет. Запомнилась громадная покосившаяся антенна на треснутой шиферной крыше и провода с налипшим снегом. А так всё как везде — в ожидании всякого там развития и реформ разных.
В громадной комнате, со сдвинутыми по углам кроватями, возвышалась грубо наряженная сосна. Прямо посредь комнаты сверкала она разнокалиберными лампочками. А рядом с ней стояли три стола с водочными бутылками и холодцом в тазике. Конечно, там и салаты были какие-то, и хлеб, и апельсины. Но всё это скорее для цветовой гаммы, а не для закуси. Да и к чему наёмным рабочим силам вся эта киношная атрибутика новогоднего стола с дурацкой заливной рыбой? Это там, в Ленинградах, элита жрёт «мимозу» и куриные бёдрышки. Вино пьёт из советского прошлого и разврат уж слишком романтичен и полон дурацких диалогов.
Тут — на перепутье веков — всё это нах@й не сдалось. Главное — орать хором про коня и чёрный бумер, да ложку в холодец запускать, как первый спутник. А что водка и не водка вовсе, а краденный спирт из местных вагонов — так это вдвойне романтичней и диалоги сводит на минимум. А вместо болтовни всякой люди моего времени поют. Поют так, что небеса колышутся и холодец в тазике. И петь можно как под магнитолу, так и под гитару. Тут разницы никакой, если вы конечно не собрались танцы замутить под Crazy Frog или «Гостей из будущего» (Бень-бень… Ты где-то… Только не со мной…). Вот тогда уже всему мирозданию потерпеть придётся.
Как и почему мне сунули в руки гитару, не запомнилось. И я спел то, что петь не положено в данной праздничной ситуации. Мало того, что я Цоя и, в общем-то, не люблю, так ещё и под гитару прогудел тугим низким голосом: «Дом стоит, свет горит, из окна видна даль… Так откуда взялась печаль…»
Вся публика, что до того в радости пребывала, теперь смотрела на меня волчьими глазами — как из под мужских, так и из под женских лбов. И лбы эти были нахмурены.
— Это вообще кто? Из какой бригады? — возник закономерный вопрос.
Пол задавшего эту дрянь определить было трудно, так как водка равняет спектральную составляющую голоса на предмет гендерных особенностей.
— Вот вам ваша гитара. Пойте, что хотите, — ответил я и протянул инструмент кому-то там.
Пока весь коллектив дышал противным тревожным образом, я внешне спокойно встал, одел пуховик и пошёл к дверям мимо тазика с холодцом.
— Это халявщик. Его отпи@дить надо, — на этот раз голос был женским.
А дам у нас принято слушать; и следовать их советам. Ну, может и не всегда принято, но в моём случае рыцари бросились защищать своих Дульсиней от обычной ветряной мельницы.
Но я своими лопастями уникально завалил таз с холодцом прямо перед стройными рядами вражеских легионов. Конечно, это было бы забавно, если смотреть кино лёжа в тёплой постельке, но дальше всё печально кончилось.
Меня поймали на крыльце и мудохали по-новогоднему. С голубым огоньком и ручными салютами в е@ало. Если вы думаете, что рабочие ботинки обувь, то это ошибка. На самом деле возмездие и наказание не имеет определённого критерия, кроме боли и страха. Ну, а уж те, кого когда-то пинали насильственно по грязным дорогам обездоленной Родины, те знают цену каждого грамма крови и каждой звезде вспыхивающей в подсознании.
Так или иначе мне было сказано:
— Сдохни тут, ублюдок!
После чего я был сброшен на насыпь за тот самый гнилой покосившийся забор. Как правило, там-то люди и помирают в зимние времена. А потом их находят в твёрдом состоянии с безумными глазами.
Но я был полон жизни и всё благодаря холодцу, который я благополучно выблевал на снежную скатерть молодой зимы. Я так же был полон спирта и ненависти. Ну и к тому же — я сам строитель и знаю, как в подобного рода конфликтах управлять своим телом, чтобы потом не рассказывать Петру небылицы про героизм и непротивление злу. Тут главное правильно отдышаться и утереться снегом. Потом укрыться в дровяном сарае от ветра и проверить голову на вестибулярные способности. После этих действий можно приступать к думам и планам на будущее. Это вот так и страна моя должна вести себя, если не хочет стать твёрдым предметом с безумными глазами.
Главное — это кровь, которую носит по сосудам неутомимое, пламенное сердце. А уж напридумывать, как жить дальше, любой человечишка сможет, пока у него в голове контакты заизолированны.
Для начала я определил свою финансовую мощь. И это был абсолютный ноль. Потом я потоптался на местности и нашёл средства производства для первоначального накопления капитала. Учтите, если вы собрались отбирать чужие ценности, никогда не пользуйтесь палкой или трубой какой. Только то, что имеет острые грани, способно ломать кости и давать вам пищу и кров. Металлический уголок самое подходящее средство для этого. А ещё ожидание…
Я искала тебя годами долгими
Искала тебя дворами тёмными…
И вот шли они по тропинке — такие тёплые, сытые, полные гормональных бурь и улыбок миру. Уж точно подальше от станции, в частный сектор, к бабушке, сдающей жилплощадь почти задаром. И кровать там — с никелированными набалдашниками. А под одеждой этих счастливцев не только половые признаки, но и деньги есть, уж вы поверьте. Ведь уйти из той компании, что осталась без холодца, могут только относительно богатые особи.
Я бил сверху вниз. Мужик в пальто с поднятым воротником ткнулся, как и положено, в щебень — без звуков и возражений. Женщина смотрела на меня, словно в Эрмитаже, с высокохудожественным обожанием и страхом. Не смотреть надо было, а бежать с дикими воплями. Но это уж её чёртовы проблемы. Металлический уголок жертв не выбирает. Только тот, у кого он в руках…
Дама сломалась навсегда и мне хотелось её пожалеть сначала. Но посмотрев, как треснула та шея с куском трахеи наружу, я передумал. Неприятная ты, дура. И дружок твой в пальто, возможно, тот ещё мерзавец.
С деньгами я уже был выше и нужней обществу, чем эти двое глупцов понаехавших в Москву для того чтобы жить лучше, чем в каком-нибудь Таганроге. Ваше место теперь за пределами того забора и никчёмной жизни. Валите туда, суки! Со всеми вашими бригадами и рабочими ботинками. В снег! В грязный подтаявший снег, валите отсюда…

***

Электричка убегала из той тьмы, о которой даже места в моей памяти не осталось. Кто там пел или бросался серпантином за несколько часов до Нового года? Кого там потеряли или нашли? Какая разница. Главнее всего то, что я так и не вспомнил, куда направлялся этой ночью. Ну, для начала, в Москву, конечно. А там, если повезёт, вспомню. В метро всегда всё вспоминается. Главное, у меня теперь есть бутылочка «Столичной» и два тёплых бутерброда с колбасой и горчицей.
А в вагоне всего один гражданин, одетый в синюю «Аляску» и высокие серые кроссовки. И сидел он печальный, как я перед Реутово сидел. Вот кого жалеть надо. И предложить водки стоит.
Он не отказался. И звали его Артуром. Он тоже из лимиты, но с большим носом. И на путях не работал, где любого запросто в общагах прописывают. Он возил в «пирожке» шмотки на Черкизовский с какой-то неизвестной базы. Это уже новый уровень рыночных отношений и ближе к будущему страны моей. Пока мы всё не продадим, не будет нам покоя и процветания. Будет лишь сплошное нытьё и глупые страдания за третий мир. А вот как сядем мы друг напротив друга в одних трусах и без денег, тогда ответы сами собой появятся да без книжек всяких бородатых.
Артур мне всё рассказал. Как встретил эту свою рыжую, что шапками торгует в контейнере и стихи сочиняет. Как букет первый принёс и поцелуй ответный получил. А ещё она подарила ему шапку, вязанную российским флагом. Тёплую и удобную. Правда, именно эта шапка напоминала патрулю у метро о проблемах Артура с регистрацией, что обычно мешало его незамысловатой жизни. Поэтому он не носил её где попало, а прятал в наплечной сумке.
Кто любит, тот любим. Кто светел, тот и свят.
Пускай ведёт звезда тебя Дорогой в дивный сад…
Но, главное, эта рыжая Элина (если я правильно запомнил) была знакома с какими-то музыкантами, использовавшими её стихи в своих удивительных песнях. Они собирали «квартирники» и там под гитары и бонги раскачивались в собственных песенных исполнениях. Жили эти музыканты на всяких съёмных хатах и видели мир как большую концертную площадку. Они сами себе платили за выступления, а работали кто на отделке квартир, кто на рынке, кто на фасовке подарков к праздникам и юбилеям.
Вот и сегодня ехал весёлый Артур первый раз в одну из таких квартир, полную творческой аудитории и поцарапанных гитар. Мне же сразу понравилась эта история и снова появилось желание влиться в коллектив, полный художественных идей и умеренных талантов. Но напрашиваться — это не моё. Пусть сам скажет.
И он сказал. И адрес, и фразу ключевую для первого знакомства. Но не пригласил меня бестолковый Артур. За это я налил ему ещё полстакана «Столичной» и спросил за шапку. После выпитой дозы Артур достал свой сакральный подарок патриотичной расцветки и даже мне вдруг захотелось спросить у него наличие паспорта с регистрацией. Да, такие текстильные изделия были созданы врагами моей страны, и носить их в людных местах представлялось опасным. Даже начинающие террористы бы не посмели носить это в электричках иль метро. Только где-нибудь в Липецке, в сорока километрах от областного центра, в салоне «Нивы» можно прятать голову в такой шапке от вихрей враждебных, что веют над нами. А в столице? Да ну нахуй!
Впрочем, вскоре нас прервали самым предсказуемым и банальным образом. И я уже был готов к этому, когда разливал «Столичную». Я знал…
Трое из линейного отдела вошли в вагон сразу после Карачарово. И смотрели они не на мою опухшую рожу с характерными ссадинами на бороде, а как раз на цветную шапку Артура. Хоть это и был символ маленькой уютной любви пусть даже и не к Родине, но чувства вызывал отвратные. Словно человек, надевший этот головной убор, открыто глумился надо всей государственной системой и грубо задевал иные светлые чувства федеративного характера.
Так и подошли они к нам, позвякивая наручниками на ремнях и с уверенными лицами. В этот самый момент пустая бутылка выкатилась из под ноги Артура прямо в центр вагона, празднично пародируя колокольный звон.
— Документы ваши представьте, — обратился сержант с румяным лицом к бледному Артуру.
— Вот у меня билет вчерашний, проверьте… Я к брату в гости… — театрально попытался перебить я карту.
— Ты сиди на жопе ровно, а то никаких тебе братьев не будет, — ответил мне главный от патруля.
Двое других улыбались, словно на детском утреннике. Ну, конечно, им теперь Новый год встречать на дежурстве, а там развлечений поболе, чем в Кремле будет. Я как-то попадал на подобные вахты. То поездом кого переедет, то сожительницу порежет ревнивый долбо@б, или машину малолетки угонят, а потом в салоне потравятся «максимкой». Эти праздничные ночи волшебны, если понимать это волшебство сообразно званию и штатному расписанию.
Артур отдал свой паспорт и грустно посмотрел на пустую бутылку «Столичной». Там была та же пустота, что и в графе временной регистрации. Даже справки от работодателя не было. Весь миграционный позор зеркально отразилось на лице стража правопорядка. И это позволило ему законно сказать:
— Вам придётся пройти с нами.
— Я денег дам, командир! Мне к девушке надо… Сегодня же Новый год! — заныл Артур, делая руками сложные, но бессмысленные пассы.
— Если любит — дождётся. А личности завсегда выяснять надо, особенно с вашей далёкой пропиской и этой вот шапкой, — ответил сержант, неприятно осматривая головной убор Артура.
Так и ушли они из вагона и из моего свободного пространства, ограниченного железнодорожным билетом на трое суток. Вот ведь можно было под лавочку спрятаться или по вагонам походить, с пересадками на пустынных платформах. Нет же, Артур мне про рыжую торговку с поэтическим даром рассказывал, словно иных тем в мире не существует.
Да, деньги у него заберут без свидетелей вроде меня, и дадут пару жетонов на метро. Ну и ещё позвонить позволят, возможно…
А я так и выскочил стремительно на Курском, чтобы нырнуть в подземку. Мне на «Комсомольскую» надо, а уж там дальше на «Подбельского» к этим творцам с гитарами и песнями. Главное, дом не забыть и квартиру. Иначе в этих ебенях можно с ума сойти. И куплю я для такого случая несколько горячих подарков и пожрать в пакет положу. Уж я знаю, как эти музыканты за воротник закладывают под гармонии До-Соль-Ля-Фа…

***

Пурга на улице усилилась. И подмораживать стало. Кое-где на лужах появилась предательская скользкая корка. Да, тут легко можно спину повредить или башку. А ещё того хуже — бутылки могут разбиться и никому ты, к примеру, не нужен будешь с краковской колбасой и бананами в пакете. Вот поэтому, граждане, бредя тёмной порой по неизвестным улицам, припорошенным снегом, будьте бдительны и осторожны. Особенно в Москве. Это вообще место аномальное. Тут невозможно угадать, где ты проснёшься после эпичных водоворотов в спальных районах. Перечислять варианты — занятие долгое и не особо приятное.
А тут, в переулке Подбельского, я смотрел на одинаковые дома с одинаковыми козырьками над подъездами. На светящиеся окна, в которых мелькали торжественные тени и разноцветные платья. Люди суетились проводить этот постылый ХХ-й век, чтобы влететь с размаху в новую эру технологий и кофейных автоматов. Чтобы забыть эти сраные карты для таксофонов и выкинуть писклявые пейджеры в мусорные баки. И чем больше мы выпьем сегодня, тем лучше станет XXI-й век. Ну, или как-то по другому всё повернётся. Но уж точно на благо и комфорт, на любовь и понимание. Носись снег по небу, сдувай ветер тоску и «чёрные понедельники»! Я иду к вам, люди, с пакетом добра всякого! Хоть вы этого и не знаете.
Ну, вот и второй подъезд. Лавочки под навесом и голые ветви виноградника на ржавой проволоке. Следов кроме моих нет — значит, я запоздалый гость. И это волнует. Набираю номер квартиры. Вызов. В динамике осторожный голос:
— Кто пришёл?
— Двадцать первый Рок-н-ролл, — торжественно произнёс я.
И мне открыли. Да, я вошёл. Пароль сработал. Остальное — полная ерунда. Я с подарками и бедолага Артур, теоретически, со мной. Подъём на третий этаж успокоил моё дыхание и обострил разум.
Обитая дермантином дверь открылась бесшумно и меня впустили в светлую квартирку с большим зеркалом в прихожке и кучей разнокалиберной обуви под вешалкой. Одежда висела или лежала в разных местах, словно на вокзале. А встретил меня кучерявый дрищь в клетчатой рубашке и потёртых джинсах.
Чтобы отпали всякие вопросы, я сразу сунул ему в руки пакет и сказал:
— Вот тут продовольственный набор. Артур задерживается. Передай Элине, чтобы не волновалась.
В зал мы вошли, словно старые знакомые. Как и следовало ожидать, внимания на меня никто не обратил. Во-первых, со стороны дивана звучала гитара; а во-вторых, у половины музыкантов были красные глаза. Я привычно переместился на кухню и, откупорив бутылку, налил в рюмки точно по количеству куривших у окна рокенрольшиков. Разрезав апельсин, я добрым жестом указал на стол. И мы выпили водки, словно братья по вере.
А уж потом в большой комнате, сидя на различных предметах, я наслаждался пустой болтовнёй о Gorillaz и «Гранатовом альбоме» Сплина. Кто-то иногда брал гитару, а кто-то губную гармошку. И самодельные блюзы из московских подворотен раскачивали публику на четыре четверти. Туда — сюда, туда — сюда… В этой тёплой атмосфере я то закрывал глаза, то открывал. А ещё я курил на кухне в форточку, словно пытался согреть зимнее небо.
Найти и узнать Элину мне так и не удалось. Уж столько там было рыжих кудряшек, зелёных русалок, чёрных ЭМО и белокурых Натали. И все эти люди нервно перемещались по комнатам и коридорам, словно ждали чего то. И мне это не показалось.
— Народ, пора двигать на «Чеховскую». Тихон уже там, в подвале аппарат и сцена готовы. Бухла можно взять на всякий случай, хотя Мишаня обещал халяву! — торжественным баритоном провозгласил лысый заводила в майке с Бивисом и Баттхедом.
Вся компания взревела в экстатическом восторге. И движение масс стало не просто хаотическим, а крайне паническим. Все искали свои одежды и обуви. Люди рассовывали по карманам сигареты, конфеты и мандарины. Кому-то доверили пакеты с бухлом, а кому-то непослушных женщин. Так вот вся эта рать полустройными рядами вытекала в коридор, чтобы нырнуть в метро и послушать какого-то Тихона, на какой-то сцене, в каком-то подвале. Впрочем, я вдруг вспомнил…
Под Луганском родился
В Бухаре простудился…
Да ну его к чёрту, этого Тихона. Этот мутный рок уже в печёнках весь. Хочется послушать чего-то лёгкого, простого — навроде песен Игоря Николаева. Ну, там типа:
Я не научился жить один.
И у меня на это пять причин…
Хочется усесться за кухонный стол и, погрозив в экран президенту, опустить чело в усталые руки. Потом проснуться под утро и налить водки одну рюмку. Далее закурить и смотреть, как ветер гоняет по улице Подбельского снежные водовороты и треплет провода, украшенные лампочками и мишурой. А качать усталой головой под песни потомственных алкоголиков и хлопать ладонями по коленкам своим или женским — это миллион раз качалось и миллион раз хлопалось. Не убудет, авось.
Я подозвал того длинного в клетчатой рубашке и сказал:
— Я Артура дождусь и постерегу хату. А то неудобно может получиться перед Элиной, лады?
— Да, чувак. Сиди, конечно. Если что — вот адрес. Правда, на такси придётся добираться. У тебя деньги есть? — затараторил он, протягивая мне разные бумажки.
— Есть, всё есть. Вы только там чутка водочки в холодильнике заныкайте, а уж я тут сам…
Парень уже застегнул куртку и, хлопнув меня по плечу, поспешил в коридор за своими единоверцами. Вскоре звякнула входная дверь и в квартире оглушительно взорвалась тишина. У меня даже в ушах зазвенело.

***

Ну, для начала я включил маленький телевизор на холодильнике. Там в уплывающем сигнале пели и шутили какие-то звёзды эстрады и иные странные люди.
Одиночество — это как таблетка феназепама. Ты спокойно слушаешь собственный внутренний мир. А то, что вовне находится — всего лишь материальный фон для создания пространства. В одиночестве можно разговаривать с кем угодно — и никто тебя не назовёт психом. Наоборот, ты сам можешь определять — кто псих, а кто умственно полноценен для общества. К примеру, те в телевизоре уж точно е@анутые на всю голову и слушать их праздничную пургу удивительно приятно. А под стопочку водки всё вокруг приобретает чёткость и правильные формы. Можно, к примеру, помыть посуду и подмести в комнатах всяческий мусор. Эта стадия наведения порядка готовит любого патриота к президентской речи и помогает найти тот самый нолик, от которого можно потом начинать новое летоисчисление. Даже если это новое к 31-му декабря уже попахивает привычным дерьмецом, на котором собственно и было замешано.
Вот так я и сел на стул в кухне перед пустой тарелкой в ожидании опаздывающих мыслей. Пока варились пельмени, я перебирал склянки с перцами и приправами. Я нарезал хлеб и солёный огурец. Это было время праздничного затишья — не то, что там, в Реутове грязном, с холодцом и покосившейся антенной на продавленной крыше. Там я и телевизора что-то не видел даже.
— А где все? — словно ножом проткнул меня тихий женский голосок.
Это вот зря я так сидел на кухне спиной к двери. Это первейшая глупость. Так со спины вас и убить могут и пивом облить. Мало ли кто обнаружит вас — такого одинокого на табуретке перед телевизором с артистами.
Я обернулся. А там под холодным «дневным» светом стояла она. Низкорослая рыжая гражданка в мятой зелёной юбке и в вязанном полосатом свитере с длинными рукавами. Она зябко обняла сама себя и волосы её не имели эстетической формы. Эти кучеряшки торчали сами по себе в разные стороны и падали ей на лоб, на котором пролегли сонные вмятины, заканчиваясь на правой щеке.
То, как её покачивало, говорило о многом. Вернее о малом. Она была пьяна ранее, не особо трезва сейчас и, видимо, проспала всю движуху, которую я, счастливец, успел захватить до неё.
— А всех нет. Они Тихона отправились слушать на «Чеховскую», — ответил я.
— А ты чего тут?
— Охраняю помещение и хочу куранты послушать без людских голосов и шампанского.
— Кофе есть?
— Да, сейчас налью. А ты под кран иди. Плохо выглядишь, если что…
Она, словно зомби, зашевелилась всем телом и, шурша носками, ушла в тёмный коридор. Звякнула щеколда и зашумела вода.
Я поставил на плиту чайник кипятить. С полки достал банку с кофе и там же обнаружил початую бутылочку коньяка «Аист». Запах этого «Аиста» был ещё рабочим, но в чистом виде я бы пить его не стал. Только в кофе.
Когда рыжая вернулась из ванной, стол был уже накрыт не по-холостяцки. Дева обхватила кружку с кофе рукавами свитера и принялась пить мелкими глотками обжигающий напиток с легким амбрэ «Аиста». Её глаза из мутных превращались в полупрозрачные, а затем вообще стали бездонными.
— Ешь мандарин. И затем сыр этот с маслом, отпустит быстро, — советовал я ей.
— Да, спасибо. Я ждала, ждала парня. А он не приходил, ну и под гитару как-то так получилось… Уснула, — опустив глаза в стол, бормотала она.
— Бывает…
— Хотела Артурчика на «квартирник» пригласить. Но видать, не судьба, — продолжалось нытьё.
— Может, придёт ещё. Ты после этой вот масляной х@йни водки выпей пятьдесят, тогда можешь хоть всю ночь по улицам бегать и не заболеешь, — учил я её уму разуму.
— Нет, водку не люблю. Я вина лучше…
— Вино бодяжит в желудке. Кроме вермута, конечно.
— Ну и пусть.
Так вот и воскресла наивная упрямая душа этой рыжей бестии в кухне с маленьким телевизором. И только моя душа катилась в пропасть неожиданной ненависти и гнева. Артурчика она ждала, водку не любит! Дура. Какой тут рокенролл? Какие гитары? А если этот Артур в семафорной шапке заявится раньше времени, что я ему скажу? Ведь эта его рыжая не знает, кто перед ней. И понял я, что надо валить отсюда, чтобы этот мир исчез как поезд в метро, оставив лишь эхо в туннеле. А ведь я ещё недавно хотел уснуть за столом после боя курантов.
— Я стихи пишу для песен. Ребята говорят, не плохо, — ляпнула вдруг эта романтичная похмельная сука.
— Трудно рифмы складывать, чтоб смысл был?
— И совсем нет. Хочешь почитаю?
— Валяй… — согласился я и посмотрел на будильник возле телевизора.
А там ещё до президента время осталось и вообще говно какое-то внутри клокочет. Надо забрать бухло и крабовые палочки. Пару пачек сигарет и спички…

Мы не успели в срок,
Мы не допили яд,
Может быть нам купить котят.

Что, бл@дь? Каких котят? Нах@й всё это нужно в новом мире! Там на заснеженных улицах, кроме «Марсельезы», ничего петь не пристало. И уж точно не про котов и яды. Тут вся водка — яд, сигареты — яд, е@ля в неизвестных квартирах — тоже яд. Даже речь президента пропитана этим горьким ядом, словно ромовая баба.
Ты сказал сегодня очень важные слова.
Я их ждала, я так ждала.
И вот теперь говорю, тебе в ответ на них люблю
Я тебя люблю-ю-ю…
Она ещё и пальцами щёлкает, словно розовая пантера. Это плохая идея, очень плохая. Да не щёлкай же ты, сволочь!
Я вскочил со стула и схватил эту, как вы уже догадались Элину, за тонкие кисти. Я глядел в её глаза и понимал, что полюбить это существо невозможно в принципе. Эта творческая дура, торгующая шапками на Черкизоне… Чего ты хочешь, чучело, каких оваций и букетов? Лишь тех, которые от лимитчика Артура. Да тебе даже венок будет размером с пепельницу! Новый век не наступит, новых книг не напишут, песен не споют! Всё будет по-старому, как в фильмах Лёши Балабанова…
А эта рыжая сука смотрела на меня круглыми зенками, словно я её поцеловать насильно задумал. И видимо, у неё в крошечном мозгу такая мысль только и обнаружилась на этот случай.
Поэтому она и завизжала, словно мартышка в джунглях, диким неестественным голосом. И это в минуты, когда Ельцин каялся за свою «наивность» и «усталость», за демократию и что-то там светлое за горизонтом. Сошлись все тёмные силы в один проклятый момент! И я сделал то, что сделал.
Я приложил к этой одуревшей бабе силу обусловленную изменением скорости тела до появления деформаций и механических напряжений. Она отлетела, как физическое тело, в сторону чугунной батареи, взмахнув несоразмерным свитером и белые труселя под зелёной юбкой приоткрыли маленькую женскую тайну, надобности в которой просто не было. Там у этой батареи она и затихла, судорожно царапая кафельный пол хрупкими пальцами.
Я глядел на неё с тем же злым настроем, что и на ту, которая осталась там, в чёртовом Реутове, с пробитым горлом. Да, они все такие одинаковые. Они не читали Маркса и не изучали радий, как Мария Кюри. Не были сожжены заживо в Руане и не скакали по кроватям, как Ахматова. Толку с вас — шапки-триколоры и дурацкие стишки для фанатов какого-то Тихона.
— У меня голова… Не бей меня, — шептала эта рыжая сухими губами.
Да кто тебя бить собрался? Но и лежать тут никто не позволит. Всякое действие, разумно оно или нет, завершено должно быть. Это вечные классические законы элементарной логики, через которую человечество когда-нибудь придёт к настоящему светлому будущему, через малодушные ошибки и недоказанные пока что теоремы.
Я потащил лёгкое трясущееся тело в ванную. Там ещё не испарился пар от предыдущего использования и запотевшее зеркало почти ничего не отражало, а значит и не видело. Дурацкий свитер я повесил на полотенцесушитель, юбку, трусы и символический лифчик тоже. Носки бросил под ванную. Вот только откуда у этой гражданки столько сил взялось? Она пыталась порвать мне кисти рук и ткнуть пальцами в глаза. Любая обречённая душонка всегда до жизни охоча. Но уже всё решено, уже за всё плата внесена и нарушать равновесие сансары даже Бог не позволит.
Я глянул ещё раз в эти плывущие глаза и с оптимальным ускорением приложил рыжую голову к краю чугунной ванны. На белую эмаль брызнула алая густая кровь и неторопливо потекла в сторону сливного сифона. Но Элина ещё дышала частыми рывками, её сердце громко стучало, исполняя смертельную Codu. Ноги сучили по гладкой поверхности, но это бесило ещё больше.
Я открыл все краны и пробкой заткнул слив. Вода стала быстро набирать свои критические объёмы и окрашиваться в гламурный красноватый цвет. Вот тебе и розовая вода для ненаписанных дрянных стихов. Это всяко лучше, чем на снегу, на железнодорожной насыпи превращаться в твёрдый предмет с безумными глазами.
Ляг, отдохни, и послушай, что я скажу:
Я терпел, но сегодня я ухожу.
Я сказал: успокойся и рот закрой.
Вот и все, до свидания, черт с тобой…
И когда вода поднялась на нужную для операции высоту, я, освобождая и себя, и Элину от разных там обязательств, погрузил трепещущее тело в воду как Архимед, заметив первоначальный уровень. Пузыри из лёгких вышли спокойно и никто больше не цеплялся за свою жизнь, как бы принимая предначертанное. Рыжие волосы красиво раскинулись в розовой воде и Элина, словно детская кукла, зависла в последней купели в последние минуты уходящего года уходящего века.
Я бросил в воду кусок жёлтого мыла. Ну, вы понимаете. Теперь вот осталось нитку из полотенца вырвать. Да нить покрепче и вдвое сложить, чтобы зацепить за щеколду. Прикрыл дверь. Натянул нитку и ванна заперлась изнутри, как положено в таких торжественных случаях. Вытянул я эту нить за один конец и положил в карман. Свет гасить не стоит. Там за дверью тьме не место, только стихи остались…
Затем я быстро собрал походный пакет для путешествия во времени и пространстве. Главное, не забыть крабовые палочки и сыр плавленный. А то водку так запросто пить в новогоднюю ночь очень некрасиво.
Оглядел комнату и кухню. В телевизоре уже не Ельцин, а какой-то дерзкий гражданин грозится защищать какие-то завоевания какой-то демократии. Понятно. Выключаю его от греха подальше. Выключаю вообще все светильники и люстры. А то вдруг этот Артур припрётся и будет ломиться в хату со светящимися окнами. Всех соседей переполошит своей любовью дурацкой.
Выглянул я в коридор. Пусто. Захлопнул входную дверь и тихо, по ступенькам, спустился на первый этаж. Теперь чутка постоять надо перед подъездной дверью на предмет хрустящего снега или пьяных выкриков с улицы. Всё отлично. Жму кнопочку и выскальзываю на свежий воздух. В сумасшедшую пургу ныряю, где по тротуарам пластиковые пакеты гоняются друг за другом словно собаки.
Скажi менi, чому не можу
Забути те, чого нема
Скажi менi,