ИНТЕРВЬЮ С ВЕНИЧКОЙ

СК: Венедикт Васильевич, не откажите в любезности, если можно, то несколько слов из официальной автобиографии.

ВВ: Только коротко. Мы с Андрюшей Платоновым трансцендентально сопричастны к рельсам и шпалам, хотя я родился исключительно самостоятельно, но почему-то 24 октября 1938 на станции Пояконда Мурманской обл., причем на целый год раньше, чем отца моего, начальника приполярного советского полустанка, репрессировали.
Чуть позже — детский дом в г. Кировске, естественно Мурманской обл. Школу, не смотря ни на что, удалось окончить с золотой медалью и в том же 1955 г. поступить на русское отделение филологического факультета МГУ. Отчислен в начале 1957. Нет, нет, не за аморалку, а с торжественной формулировкой: «За демонстративное непосещение занятий».
А все последующее непосещение Ленинских Горок трудился в качестве разнорабочего.
Что еще вас интересует?

СК: Ваш Веничка в «Москве с Петушками» выказывает себя тонким и внимательным наблюдателем и остроумным соучастником трансцендентальных перипетий, складывающихся в узнаваемый на бытовом уровне образ советского существования людей, рабов и сынов Божиих. В финале приговорен без суда и следствия к высшей мере, в результате чего подвергнут линчеванию на советско-уголовный манер. В то же самое время в Вашей поэме отсутствует типичный прием обличительности либо отстранения от действительности. Что из этого следует и какова Ваша целевая функция?

ВВ: Я попросту хотел, чтобы меня читали, ибо в моем понимании творчество есть переход из небытия в бытие. Причем, чтобы читали все слои нашего народонаселения. Без исключения. Но, знаете, так в христианском русле, скользя по дну православия.

СК: Но, как известно, в 1985 Вы приняли католическое крещение, перед смертью 11 мая 1990 г. в Белокаменной, исповедовались и причастились согласно обрядам римско-католической церкви.

ВВ: Вопрос, конечно, интересный. Мне хотелось, чтобы после моего перехода в ту самую трансцендентальщину, душа моя, источающая невидимый свет, могла бы всем моим подопечным «моего королевства» (Вы, наверное, догадываетесь, что я под этим подразумеваю?), могла бы дать силы и способность весело переносить абсурд советского существования. Который, кстати, минуя вселенскую катастрофу, должен, истомившись в похмельных муках, благополучно удалиться. А вот куда, я, право, не могу предсказать. Но, скорее всего, к какой-либо всеобъемлющей дородной матери...

СК: Вас в нашей кузнице младших железнодорожников почитают за гения. Ваше отношение к понятию эстетики в творчестве писателя. Писателей, на сто лет старше нас, современников.

ВВ: Гении — это посредники между богом и людьми. Я же просто честолюбиво стремился к прекрасному и стыдился мерзкого, грязного и пошлого. Ну, а любовь, знаете, это как бы есть стремление к вечному обладанию неотъемлемым человеческим благом. С возрастом зрение рассудка становится острым, хотя бы оттого, что глаза начинают терять свою зоркость. Если бегло отметить некоторые характерные лингвистические особенности писателей начала прошлого века (я имею в виду А. Н. Ремизова, Ф. К. Сологуба, Е. И. Замятина, Б. А. Пильняка, Б. Л. Пастернака и др.), то вычитываются такие стремления, что ли, как, например: отрицание лингвистических канонов, тенденциозность к созданию нового, обогащенного языка художественной литературы; стирание границ между прозой и поэзией, ритмизация прозы; монтажная композиция; ассоциативность и символизм; повторы формальные (на всех уровнях языка) и тематические, создающие лейтмотивность построения; воздействие на читателя при помощи экспрессивных средств всех языковых уровней: лексического (контекстуальное усиление полисемичности слов), фонетического (приемы фонетической аранжиовки текста); синтаксического (усложнение предложений, создание окказиональных синтаксических построений) и т. д. и т. п. Ну, да, Бог с ними. А, вот, знакомясь с Вашей сетевой литературой, нет, конечно, есть отдельные интересные экземпляры, я испытываю то, что испытывает человек, укушенный гадюкой.

СК: Знакомо ли Вам такое очень русское понятие, как «авось»?

ВВ: Безусловно. В современном толковании «Авось» был, есть и будет основным мотивом деятельности русского человека в его культуре, поведении, образе мыслей и, наверное, будет впитываться с молоком матери сквозь канву поколений, покуда существует сам народ. Однако если анонимус с этим утверждением не согласен, тогда именно ему предстоит спасти наш великий народ от распиздяйства, необоснованных надежд, светлого будущего и массовых расстрелов, ибо о, возможно, качественно раскрывает суть авося как явления и, к тому же, переполнен иррациональным бытием и верой в чудо. При нем, надо полагать, существует рак, активно свистящий на горе. Сам по себе рак к авосю идеологически очень близок, предполагая отложить исполнение намеченного действия в необозримое будущее ввиду зависимости его от явлений нереальных.

СК: Венедикт Васильевич, Вам нравится наша современная администрация?

ВВ: Только эмоции, ведь формально я ушел из Вашего мира. Так, ну, что-то типа: когда в твоих руках власть, взяться за ум нечем. Хорошо, уважаемый СК, теперь я попробую задать Вам пару вопросов. Не на засыпку, конечно, но, так, трансцендентности ради. Короче, поясните Ваше понимание последних исторических событий последних глав мое «Москвы в Петушках». Можете подробно. Но так, чтобы внимающим нас с Вами было интересно.

СК: (после некоторого замешательства): Мне представляется немаловажным обстоятельство, при котором божественные посланники убивают Веничку — поражая не сердце (в его сердце свой длинный ножик уже втыкал Митридат), а горло — орган речи. Убивается его голос — эта уникальная способность к слову, подрывающему и переворачивающему священные и псевдосвященные порядки, размывающему границы между сакральным и похабным, низменным и возвышенным, трансцендентальным и физиологическим. Но характерно и то, что «густая красная буква «Ю»», буквально застилающая Веничке белый свет, — это и напоминание о младенце (как об экзистенциальном и трансцендентальном смысле Веничкиной жизни), и одновременно идеограмма убийства (шестигранный жертвенный нож. Ну, а «овал» рукоятки — возможно, такое условное обозначение человеческой головы). В то же время существенно, что «Ю» — буква (по созвучию на кое-что намекающее и в тоже самое время есть элемент языка, логоса, превращается в знак и орудие смерти.
Это убийство может показаться перифразом Книги Исайи — того эпизода, который, собственно, и использован Пушкиным в «Пророке»: «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Ис. 6: 5–7). Но и у Исайи, и у Иезекииля, и у Пушкина человек становится посланцем Бога (аналогичную роль приобретает видение «животных» и в Апокалипсисе — только посланником тут становится сам повествователь, Иоанн Богослов). У Вас же, напротив, явление Бога в убийстве предполагает полную отверженность от Логоса, то есть от Бога: «...с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».

К сожалению, ответа от Венедикта Васильевича СК так и не получил...