Снежной Бабы дочь

Звонок в дверь раздался настолько неожиданно, что Женька аж подпрыгнул и пролил-таки, наливаемое в фужер, шампанское, на скатерть. Кого это принесло в этот чертов новогодний час, подумал он и, поставив бутылку на стол, поплелся к двери. Не успел он сделать и тройки шагов, как в дверь снова позвонили, но уже дольше и настойчивей, да к тому же сопроводив это непотребство еще и парой увесистых пинков. 

— Ноги-то счас поотрубаю к хренам, — крикнул и без того раздосадованный Женька, одновременно глянув в глазок двери.

Увиденное немало его озадачило, потому как с той стороны на него смотрел чей-то незнакомый глаз. 

— Кто? — спросил он как можно строже.

— Открываай... — ответил ему приятный, но как показалось, вообще нетрезвый женский голос. — Открывай, говорю, не ссы. 

Женька аж присел от такой наглости. 

— Вам, гражданка, чего надо?

— Ты мне надо, — заорал за дверью глаз и пнул еще раз почти непреодолимую преграду. — Я счас сама войду, не очухаешься тогда. 

— Отойди подальше. Я тебя не вижу, — приказал он. — Может, ты с берданкой там таишься и грохнуть меня хочешь намеренно.

— Ооо... — раздалось по ту сторону. — Ну на, любуйся, ботан.

За дверью оказалось премилое пьяное создание в здоровенной песцовой шапке, сдвинутой на бок, из-под которой свисали две толстенные белокурые косы, завязанные внизу огромными красными бантами. Белый полушубок из того же зверя, что и шапка, был явно не с девкиного плеча, потому как казался непомерно большим. 

Посомневавшись несколько секунд, Женька все же отпер замок, но цепочку не снял. Очередной пинок распахнул дверь и впечатал его в стену коридора. Так себе, говно цепочка, только и подумал бедный Женька, сползая по стенке в небытие.

— Ну наконец-то очухался, салабон.

Женька приоткрыл глаз, затем второй. Башка, словно невыключенный будильник, все звенела и звенела, и выключить ее не было никакой возможности. Сфокусировав кое-как просевшее от удара зрение, он как в тумане увидел перед собой белое пушистое облако. Как-то это все нехорошо. Рановато мне еще по облакам-то определяться.

— Ох... — вырвалось из его груди прощальное.

— На вот, выпей. Счас полегчает, — протянуло ему облако фужер.

Сделав глоток, потом еще один, Женька вылил оставшееся содержимое емкости в глотку одним махом. Сознание его решило все же вернуться и разобраться в происходящем.

— Ты кто? — первым делом поинтересовался он у сидящей напротив него в старом папином кресле, девицы в белом.

Девка молчала, дав тем самым ему время ее как следует рассмотреть. Шуба, шапка, косы с красными бантами и симпатичное донельзя личико с размазанной по щекам в обе стороны помадой красного же цвета, которая почему-то прям привлекла его, Женькино, особенное внимание.

— Джокер, йопта... Сопли, что ли, по щекам размазала? 

— Ху..ёкер, бл.. ть, — как-то так беззлобно огрызнулась девка и закинула ногу на ногу, тем самым, видимо, выказав Женьке свое самое презренное презрение.

— Ну, рассказывай, кто ты, и чего собственно делаешь, в папином кресле-то? 

— Снежной Бабы дочь я, — склонив голову на бок, прищурилась на Женьку девка. — Вот, намерилась на тебя посмотреть-таки. На того, кто двадцать лет назад, по малолетству, моему деду увечья еле поправимые табуреткой учинил. Помнишь? Он тебя до сих пор поминает непотребными словами. Как Новый год, так прям аж кривится весь и трясется, и матом... Матом тебя и все твое семейство кроет. Тебя особенно. И тот мешок с подарками...

— Какой еще мешок...?

И он вспомнил.

 

Женька, вообще, рос мальчиком очень стеснительным. Робким, можно даже сказать. В отличии от Вовки, своего старшего брата, от которого буквально перло эмоциями разного уровня и характера, Женьке всегда было очень тяжело и с родственниками, и со сверстниками. А уж с девками... Наверное, потому и не женат до сих пор. Ходит за одной курицей, цветы дарит, на машине вон катает, а дальше все, тормоз. Девка-то, конечно, могла бы и сама все устроить, глядючи на такое непотребство, да видать, тупа до безобразия, хоть и мила на морду. С самого своего сознательного детства Женька стеснялся даже матери ласковое сказать. Чмокнет в щеку, покраснеет до безобразия и бегом в шкаф прятаться. 

Устроили как-то, значит, родители своим малолетним детям праздник. Новый год. Со всеми вытекающими из этого понятия причиндалами и фокусами. Елку нарядили, лампочки по всей квартире зажгли, стол с мандаринами. Даж какое-то там детское бухло безалкогольное рядом с этими мандаринами поставили. В общем, все как положено и прилично. Сидят, ждут. Дети в непонятках, типа, когда уже все вот это можно будет пить и закусывать. И тут вдруг звонок в дверь, маманя сорвалась в коридор. И возвращается не с кем-нибудь, а с самым настоящим, значит, Дедом Морозом с бородой. Володька аж завизжал от радости и кинулся к этому незнакомому Деду обниматься. А Женька как прирос к стульчику. Ни слова, ни жеста. Уставился на его бороду и молчит. Старший-то братец сразу свой подарок отработал: песенку спел, сплясал, морды, значит, всяческие покорчил. Все довольны, радостны, веселы. Женя все сидит. Дед глянул на мальчика-то, потом на родителей так, вопросительно, подошел к столу, употребился, мандарином все это дело смягчил и говорит:

— А что же у нас мальчик Женя такой неактивный сидит? Аль подарок не желает получить?

— Желает, желает, — закричали папа с мамой. — Сейчас он на стульчик встанет и стишок вам, значит, дедушка, расскажет. Просто он маленько стесняется. Да, Женя?

— Ну, что же, — крякнул дед, — давай, Женёк, ждем мы тут все твоего новогоднего выступления.

Женьку кое-как отодрали от детского стульчика, на котором он сидел как остолоп, и водрузили на этот же стульчик снова. Только стоя. 

— Давай, Жень, расскажи стишок, что мы с тобой учили к приходу Деда Мороза, — подбадривала его мамаша. — Не стесняйся.

Женька стоял, как потерянная цапля посреди болота, переминаясь с одной ноги в белом гольфике, на другую. Жмурился, дулся, пыхтел и фыркал. Покраснел бедный с натуги, словно томат. А потом... потом вообще никто не понял, что произошло. Мальчик то ли случайно, то ли ждал-таки момента, но как только дед засунул очередной мандирин себе в глотку для проталкивания горькой, соскочил с этого детского стульчика, схватил его за ножки и с разворота ахреначил, значит, Мороза туда, куда, собственно, и дотянулся. То ли это брякалки Дедовы так запели, то ли сам Дед заголосил, никто толком не понял. Очнулись все, когда Деду стало чуть легче и он, значит, перестал покрывать мальчика и все его семейство, живое и упокоенное, отборными матами. Женьку хватились только после того, как проводили пострадавшего. А нашли его, опять-таки, в шкафу, тихо там сидевшем и роющемся в Морозовом мешке. Осталось, конечно, очень непонятным, мальчонка, вот, специально все так затеял ради мешка, или же все это приключилось спонтанно, и Женьке тупо свезло? Подарки, конечно, никто у него отнимать не стал, да и журить не стали, а продолжали его всячески любить и лелеять. Ну, как могли, конечно. 

 

— Вот это оказия, — протянул Женька в задумчивости. — И чего? Это ты, значит вот, пришла, чтобы грохнуть меня входной дверью за то, что я какого-то забулдыгу, переодетого в Деда Мороза, по причиндалам треснул стулом? Да еще и почти во младенчестве? Ты, вообще, в своем уме-то, дура в опоссуме?

— Это не опоссум. Это песец... — начала было девка.

— Тем более, — все больше распалялся Женька. — В п@здеце, бухая, в соплях, ворвалась в мою обитель скромную, чтобы... Чтобы что, кстати? Ну, дверью это же не серьезно, верно?

— Уймись уже, — рявкнула девка. — Прям сама скромность, блин. Чё разошелся? Я познакомиться пришла. Всю ночь тряслась, жопу об оленя отбила. Мне просто интересно всегда было, кого это дед уже столько лет лихом поминает. Вот, приняла лишнего и решилась. А тот забулдыга-Мороз, кстати, никакой и не забулдыга. Он настоящий. Дед Мороз. И дедом же мне и приходится. Вот. Так что...

— На чем ты тряслась? — не поверив своим ушам, спросил Женька.

— На олене, йопта, глухой что ли?

— Ага... ну, да. Перепила малость? С перепелками... 

— Пошли, — подскочила девка, схватив Женьку за шкварник, и поволокла в подъезд. — На вот, любуйся.

Вывалившись на лестничую площадку, Женька впал в столбняк. Когда поотпустило от первого впечатления, он стек на ступеньку, да так и замер. Между этажами, в пролете, стоял и лупился на него самый настоящий северный олень в расписной сбруе и с бубенцами, значит, на ветвистых рогах.

— Твою ж мать... — протянул Женя. — Олень. А как... А сани где?

— Сани у деда остались, — облокотившись на перила, молвила девка. — Он счас подарки развозит. Новый год же. Я вот, втихаря одного из упряжки сперла, да оказалось, что самого дебильного. Еле доскакала. Все сбросить норовил. Слушай, мы ж Новый год просрали. А ну вставай, пошли скорее.

Так же за шкварник она втащила упирающегося Женьку в квартиру, пихнула его в кресло и огляделась.

— Это вот чего? Все, что у тебя есть? — ткнула она пальцем в стол.

Стол-то у Женьки был действительно более, чем скудный. Кроме мандарин, да фуфыря с шампанским, на нем ничего и не было. 

— Богатей прям... Счас.

Девка щелкнула пальцами, и в мгновение все перевернулось. Стол стал раза в два больше, как собственно и мандарин, и бухла. Чудесным образом на том же столе образовалась и утка жареная, и порося с укропом в заднице, и рыба, значит, заливная целиком. Закусок и всякого рода съестных приблуд вообще не сосчитать стало. В углу, перемигивая всякими огоньками, красовалась пахучая елка, а под ней, лежал тот самый мешок из Женькиного детства, с подарками.

— Еще не всё... — критическим взглядом девка оглядела свое творение и, не удовлетворившись, выдохнула изо рта клуб белого пара. 

Стены комнаты моментом покрылись ледяной искрящейся изморосью. 

— Ни хрена себе, — изумился Женька, сидя в кресле и вообще не веря глазам своим. — Так не бывает. Это все наваждение, это морок какой-то. Дурка по мне плачет печально. 

— Никакая дурка по тебе не плачет. Еще момент. 

Щелчок, и на елке невесть с какого перепугу, появилась кукушка, правда, без часов, которая начала упорно откуковывать моменты до нового, Нового года. 

— Чуть отмотала назад. А то стремно без праздника-то. Давай, наливай скорее. Счас докукует уже. 

Женька кинулся к столу, откупорил бутылку и протянул девке налитый фужер. 

— Тебя как звать-то, красавица? — в запале спросил он. — А то чокнуться, а с кем и не знаю. 

— Снежана я, — ответила девка.

— Жанка, значит, — гыгыкнул Женька, чокаясь новогодним пойлом с незваной гостьей.

— Бля... Так и знала. Жанку на костре спалили. Ну, хрен с ним. Жанка — так Жанка.

Женька, опустошив свою емкость, как-то так задумчиво посмотрел на свою гостью. 

— Ты красивая. Очень.

— А ты нет, — засмеявшись и поставив бокал на стол, Жанка бухнулась в кресло напротив. — Ну, вот. Полегчало. Давай по второму и поговорим. Ты, кстати, желание-то загадал?

— Ага. Успел.

— Какое? 

Жанка посмотрела Женьке в глаза и, смутившись, аж покраснела. Румянец залил не только ее красивые щеки, но и, почитай, все лицо.

— Дурак, — фыркнув, засмеялась она.

— Че дурак-то? Как думаешь, сбудется? 

— Не знаю. Все может быть...

Женька налил еще в фужеры.

— Вот это ночь, — в задумчивости глядя на Жанку, протянул Женька. — Прям сказка какая-то. Слушай, а ты чего, действительно Снегурочка? И Дед Мороз твой дед?

— Ну да. Не веришь до сих пор?

— Почему? Верю. Очень даже верю. А мамаша твоя кто? 

— Так я ж тебе говорила уже, Баба Снежная, — улыбнулась Жанка, опять хорошо захмелев.

Женька на пару минут задумался.

— Так, нестыковочка кое-какая. Вот слышал я и про мамашу твою, а деда, оказывается, даж и видал. А кто папаша-то наш будет? Уж, не снеговик ли?

— Че, совсем дурак? — хихикнула Жанка. — Безотцовщина мы.

— А как же тогда...

— Ветром северным надуло мамане, видать. Не знаю, если честно. Просто нет, и все. Наверное, так бывает...

— Слушай, а Дед Мороз-то тогда, чего, прям сильно разозлился, да? Я ж маленький был. Стеснялся сильно. Достали они меня со своим стишком. Ну, я и того... 

— Сильно, — фыркнула Жанка. — Не то слово. Ты ж ему, этим самым стульчиком, все бубенцы в пыль, можно сказать, разнес. У него ж паника вселенского масштаба началась тогда. По всем лесам клич кинули, доктора искали.

— Они чего у него, ледяные, что ли? Раз в пыль...

— Нет, блин, из горного хрусталя кусков... Конечно, ледяные. 

— Господи, — ахнул Женька, приложив ладошку к сердцу. — И как он теперь, без брякалок-то?

— Да как... Гномы ему из того ж горного хрусталя и смандячили. Или искусственно вырастили... В общем, не вдавалась я в эти его интимные подробности. Мне как-то неинтересны они. Мне вот гораздо интересней было с тобой познакомиться наконец. Ты это, кстати, в мешок-то загляни, что под елкой. 

— Загляну, загляну... — отмахнулся Женька. — Мне вот еще чего интересно. Счас, погоди...

Женька полез к столу за новой бутылкой шампанского. Откупорил, налил. 

— Жанк, вот скажи мне, а если у нас с тобой дети будут, у них чего, везде морковки повырастают, ну... вместо носов, я имею ввиду?

— Вот ты идиот, нет? — скосила не него пьяные глаза Жанка. — Какие такие, нахрен, дети? Да даже если и дети, при чем тут морква-то?

— Ну, как причем... Ты снеговиков видала, что во дворах катают? И вообще... Я желание же загадал.

— Знаю я, что ты за желание загадал. Прокачу я тебя на олене, дебил. Только дети-то здесь причем? И почему наши?

— Ну, так это, после оленя и того... можно и детьми заняться, нет?

Жанка так, внимательно, посмотрела на Женьку, закусила нижнюю губу, томно поднялась с кресла и, подойдя к Женьке, наклонилась к самому его лицу.

— Ааа... можно оленя и на потом оставить. Ты как? 

— Не... протянул еле слышно Женька, — сначала непременно олени. Олени они такие, нетерпеливые очень...