Дуся

– Вы примете мою дочь? – спросила в воцапе знакомая знакомых, – после того, что теперь знаете о ней…

– Да, завтра вечером приезжайте, – ответил я и призадумался. Я познакомился с ними почти год назад. Сначала на приём пришла её мать. Женщина около пятидесяти рассказывала, как тяжело воспитывалась дочь и сколько нервов и средств уходит на удержание её в психологическом равновесии. Что, несмотря на ум и таланты в рисовании, музыке, она ни с кем не уживается, что экстерном окончила школу, что поменяла уже два института, и никто её не понимает. Что носит мужскую одежду и мечтает о смене пола. Через неделю они приехали вдвоём.

Крупная, коротко стриженая девушка, под метр девяносто и с сорок третьим размером ноги. Со спины её можно принять за парня. А спереди её выдаёт миловидное лицо и грудь. Неухоженные пальцы, толстовка с капюшоном, мятые джинсы, брутальные мартинсы. Конечно же, она не носит платьев, терпеть не может юбки, туфли на каблуках, маникюр, косметику и фабричную бижутерию. Татуировок и пирсинга нет, но считает себя веганом с шести лет. Мне она показалось застенчиво-стеснительной с дисморфофобией и депрессивным налётом. Всю первую встречу сидела на краешке кресла в полоборота ко мне, и с неохотой отвечала на вопросы: «Да. Нет. Не знаю. Мама, сказала, вот и приехала. Лекарства пить не буду. Доказуемости нет. Не болею. Не страдаю. Лечите лучше мою мать…»

Через одиннадцать месяцев мать написала: «У нас край – агрессия, хочет умереть десятью способами, не хочу матку и т. д., такую чушь несёт! Что цель не может поставить себе в жизни, что не может получать удовольствие от процесса жизни, что ничего не добьётся в этой жизни». Нарисовала над бровями симметричных змей цветными красками, картины на руках. Говорит, что с тринадцати лет, как комп появился, наслаждалась кровавыми сценами и фильмами: «Кровь – красиво, всё остальное – серо!» Вот что она написала на рабочем столе: «Я считаю себя бесполезным и жалким. И это правда. Ещё я мечтатель, из-за этого часто бываю рассеянным. Я не могу думать о быте, текущих проблемах… меня уносит куда-то далеко в другие миры, фантазии. Тем временем я всё теряю. Проезжаю остановки в транспорте. Очень злюсь на себя за это. Я не могу найти нормальную работу, так как на собеседовании что-то мямлю или впадаю в ступор, а то и вовсе испытываю агрессию. Боюсь в разговоре сказать что‑то не то. У меня дурной характер, а именно перепады настроения. Если у меня вспышки раздражительности, максимум, что я могу сделать, – это уйти и ждать, когда они пройдут. Мне жутко неприятно, что я не могу контролировать свои эмоции, не могу по своей воле стать другим человеком (как хочет моя мама). Я чувствую себя рабом себя же. Я хочу хоть как-то проявить власть над своим телом. Сделать больно – одно из проявлений власти. Питье своей крови хорошо отражало моё внутреннее состояние. Также я съедал себя изнутри, на душевном уровне. Ещё я голодал, один раз – 50 дней на воде и чуть не сдох, опять мама спасала. Такие действия давали мне временный подъём настроения, эйфорию, давали иллюзию, что хоть что-то контролирую.

Я два раза сильно привязывался к людям. А они кидали меня. Возможно, потому, что я становился сильно навязчивым. Хотел, чтобы мне уделяли всё свободное время, чтобы общались только со мной. Вылилось это в глубочайшую депрессию. А время не лечит. Я до сих пор плачу из-за них. Я стал бояться привязываться.

Мама и бабушка не любят меня, как человека, лишь, как родственника, любят быть во мне, считать свои потраченные на меня годы. Моя бабушка говорила: своё дерьмо – вот и терпим». Моя мама говорила, что при других обстоятельствах не стала бы общаться с таким человеком, как я. Про папашу я вообще молчу. Алкаш, подонок, урод. В этом мире нет больше человека, к которому я бы испытывал бо́льшую неприязнь. Я хочу избавить свою вполне уравновешенную маму (да и бабушку) от себя. Для их же блага. Чтобы они вообще не узнали, что сдохну вдруг.

Зачем я ещё копчу небо? Не знаю. Что даёт мне расхотеть жить окончательно. Я хочу написать книгу о психологии. Узнать людей. Ради этого можно ещё пожить лет пять. Ещё я хочу выяснить, что такое любовь и умею ли я любить людей и существует ли она вообще.

Мне нравятся люди как вид. Я не устаю восхищаться ими. Но не могу ужасаться при осознании творящегося по их вине кошмара. Жаль, что я не могу ничего значимого сделать для общества. Да, что я родился человеком, – это, безусловно, какая-то ошибка или чья-то глупая шутка…»

– Вам надо вызвать 03! Срочно! – написал я её матери в воцапе.

– Сама не согласится. Будет биться головой о стенку. Вы же видите, что она отрубила себе мизинец. И сама перевязывала. Госпитализация только через насилие. Но может и забить себя до смерти. А если выживет? В каком состоянии она вернётся. В больнице долго держать не будут. Две-три недели по стандартам и домой… В частной клинике запросили миллион. Это за лечение и семь месяцев реабилитации. Но гарантию не дадут… Вы ещё не раздумали нас принять хотя бы амбулаторно?

Как и почти год назад, она сидела профилем ко мне. Только сейчас был практически монолог. Иногда она повторяла свой «рабочий стол», иногда рассуждала на философские темы, а она угадывала мои вопросы. Я слушал её без перерыва тридцать минут. Мог бы и больше, но меня ждали другие пациенты. Совсем не похожие на неё. Я невольно подумал, что за двадцать лет вращения в кругу психиатров и больных не слышал и не встречал ничего подобного.

– Зачем вы отрубили себе мизинец? – спросил я, так как любопытство и время меня поджимали.

– Я отрезал его кухонным ножом. На кухне. Выпил водки литр. Я хорошо переношу спиртное. Мне легче управлять собой. Этим поступком я хотел доказать себе, что моё тело принадлежит мне. Потом я отрезал себе пальцы на ногах.

– Покажите!

– Вот, смотрите! – и стриженная под ноль девушка сняла ботинки. По очертаниям носков угадывалось, что первых пальцев на стопах нет. – Вы хотите спросить, где мои пальцы похоронены. Я сварил из них бульон и съел. Я веган, но я могу есть своё мясо. Также с ляжки я сделал отбивную. Ещё я люблю пить свою кровь. Я её морожу, жарю, могу пить и тёплую.

– А кости куда?

– Я сделал из них амулеты. Вот смотрите! – и она показала на айпаде фотографии раскрашенных поделок. Божья коровка, кузнечик, птичка. Она не разрешила их сфотографировать и на мой вопрос о животных продолжила: «Я люблю препарировать умерших своей смертью животных, лягушек, птиц. Меня возбуждает их кровь, мне нравится копаться в кишечнике. Я могу пожарить их мясо или есть его сырым. Запахи! Это даёт полёт для фантазий».

– Амулет на шее вы тоже сами сделали? – спросил я, указывая на кусочек шёрстки, старательно перевязанный цветными нитками.

– Да. На парковой дороге я нашёл дохлого ежа. Вероятно, его сбила машина. Тушку я съел. А из шкурки сделал кулон. Мне нравится рисовать! Я люблю рисовать. Я хорошо знаю анатомию. Я её чувствую. Мои рисунки неплохо продаются в обществе каннибалов. Да, я его активный участник. Мои истории им кажутся неправдоподобными.

– Матку вы тоже хотите удалить?

– Да. Ещё не знаю как. Может, мне в этом помогут. У меня есть хорошие хирургические инструменты. Моему другу удалили матку по медпоказаниям.

– Вы живёте с ним?

– Нет. Просто дружим. Невозможно жить с мужчиной. Хотя у него есть сын. Я играл с ним на детской площадке. Мы хохотали, бегали друг за другом. Ему шесть лет. Я ему сказал, что я тоже мальчик, только пока живу в девчачьем теле. Долго я жить не собираюсь. Максимум лет пять. Не хочу коптить небо. Я боюсь старости и хочу умереть вечно молодой…

– Скажите, как к вам лучше сейчас обращаться? – задал я уточняющий вопрос Даше.

– Мои друзья зовут меня Херб. Это древнеегипетское божество. Для детей я Ева.

– Послушайте, Херб. У вас болезнь, и её надо лечить! Лучший способ – это госпитализация.

– В психбольнице я уже была. Семь месяцев назад. Лечили за плату. За две недели я не приняла ни одной таблетки. Все домой принесла. Антипсихотики убивают меня, делают меня ещё большей рабыней своего тела. Они убивают мозг. Пропадает желание творить. Это своеобразный телесный наркоз… А какой вы поставили мне диагноз?

– Биполярное аффективное расстройство! – самое мягкое, что я мог сказать в этой ситуации. От её рассказа мне временами становилось страшно и казалось, что всё услышанное – чей-то кошмарный сон. Я думаю, что за двадцать лет работы я увидел не один и не два десятка тысяч пациентов, я выслушал разные истории, но не такую.

– Я не хочу лечиться! У меня ничего не болит. Я просто не такая как все! – путая род, громко и по слогам произнесла Дарья. – Лечите Зудину! Ей это важнее. Особенно сейчас.

– Зудина – это кто?

– Это та, кто подслушивает нас за дверью вашего кабинета.

Не скрою, что с облегчением провожал сегодняшнюю пару. Даже психиатрам бывает страшно от услышанного. Когда мы стояли друг напротив друга в пыльном кабинете размером с кухню в гостинке, и я смотрел на её профиль снизу вверх, мне было немного не по себе. Её болезнь казалась мне уже мало курабельной. Не придумано таких нейролептиков, изменяющих личность. Поможет ли электроток? Спорный вопрос. Длительная изоляция из общества? Нет оснований.

– Вы понимаете, Дусе нужен врач, который мог бы стать её другом… – нервно тараторила её мать, хотя этот образец имени её дочь терпеть не могла… Я что-то отвечал в ответ, а сам понимал, что ещё не готов на это. Профессионально не дорос.